Sochineniia i pisma

La charité, dit St Paul, souffre tout, croit tout, supporte tout: ainsi souffrons, croyons, supportons tout, soyons charitables. Mais d'abord, la catastrophe qui vient de briser notre existence philosophique et jeter au vent le travail d'une vie entière n'est que le résultat obligé du cri poussé à l'apparition de notre article, de cette page acerbe, si vous voulez, mais qui certes, méritait autre chose encore que la clameur dont on l'a salué. Le gouvernement, après tout, n'a fait que son devoir: on peut même dire que la mesure qu'il a prise à notre égard est parfaitement libérale, puisqu'elle n'a point dépassée l'attente du public. Que voulez vous que fasse le gouvernement le mieux intentionné, si ce n'est de se conformer au voeu général. Quant à la clameur publique, c'est tout autre chose. Il y a différentes manières d'aimer son pays. Le Samoyède, par exemple, qui aime les neiges natales qui l'ont rendu myope, l'iourte enfumée où il reste blotti une moitié de sa vie, la graisse rance de ses rennes qui l'environne d'une atmosphère nauséabonde, n'aime point assurément son pays de la même manière que l'Anglais fier des institutions et de la haute civilisation de son île bienheureuse: et il serait quelque peu fâcheux, sans doute, si nous étions encore à chérir les lieux qui nous virent naître à la façon des Samoyèdes,

C'est une très belle chose que l'amour de la patrie; mais il y a quelque chose de mieux que cela, c'est l'amour de la vérité. L'amour de la patrie fait les héros, l'amour de la vérité fait les sages, les bienfaiteurs de l'humanité; c'est l'amour de la patrie qui divise les peuples, qui nourrit les haines nationales, qui parfois couvre la terre de deuil; c'est l'amour de la vérité qui répand les lumières, qui crée les jouissances de l'esprit, qui rapproche les hommes de la divinité. Ce n'est point par le chemin de la patrie, c'est par celui de la vérité que l'on monte au ciel. Il est vrai que, nous autres Russes, nous eûmes peu d'hommes parmi nous amoureux de la vérité: les exemples nous manquent. Il ne faut donc pas trop en

vouloir à une nation qui s'est de tout tems fort peu souciée de ce qui est vrai ou non, si elle s'est tant émue à une apostrophe un peu virulente à ses infirmités. Aussi, n'ai-je point de rancune, je vous assure, contre ce cher public qui me fit si long-tems pate-develours: c'est de sang-froid, sans irritation aucune que je cherche à me rendre raison de mon étrange situation. Ne faut-il pas que j'essaie de m' expliquer où en est vis-à-vis de ses semblables, vis-àvis de ses concitoyens, vis-à-vis de son Dieu, l'homme à qui l'on imposa la démence?

Je n'ai jamais fait grand cas de la populace: je n'eus jamais les goûts démocratiques, je n'ai jamais brigué les ovations populaires, ni estimé les jugements de la foule. J'ai toujours pensé que le genre humain ne saurait marcher qu'à la suite de ses élus, à la suite de ceux qui ont mission de le conduire; que la raison générale n'est point la raison absolue, ainsi que l'a cru un grand écrivain de nos jours, que les instincts des majorités sont nécéssairement plus égoïstes, plus passionnés, plus étroits que ceux de l'homme isolé; que ce qu'on appèle le bon sens du peuple, n'est point du tout le bon sens; que la vérité ne saurait être représentée par un chiffre; enfin, que l'intelligence humaine ne se manifeste jamais dans toute sa puissance que dans l'esprit solitaire, centre et soleil de la sphère. Comment se fait-il donc que je me sois trouvé un jour en face d'un public en colère, d'un public dont je n'ai jamais ambitionné les suffrages, dont les caresses ne m'ont jamais réjouis, dont les boutades ne m'ont jamais ému? Comment se fait-il qu'une pensée qui ne fut pas adressée au monde, que mille fois je déclarais n'avoir rien à faire aux contemporains, que j'avais légué dans le plus profond de mes convictions aux générations à venir, aux générations mieux informées, et avec ce caractère de demi-publicité qui lui était déjà acquis, comment se fait-il que cette pensée ait un jour brisé ses entraves, qu'elle se soit échappée de son cloitre, qu'elle se soit précipitée dans la rue, bondissante au milieu de la foule stupéfaite? Certes, je ne saurais le dire: mais voici ce que je puis affirmer avec une parfaite assurance.

Il y a trois cents ans que la Russie aspire à se confondre avec l'occident, qu'elle s'avoue inférieure à l'occident, qu'elle tire de l'occident toutes ses idées, tous ses enseignements, toutes ses jouissances. Depuis un siècle elle fait mieux que cela. Le plus grand de nos rois, notre gloire, notre demi-dieu, celui qui commença pour nous une ère nouvelle, à qui nous devons notre grandeur et tous

les biens que nous possédons, a abjuré il y a de cela cent ans la vieille Russie à la face du monde entier. Il a balayé de son souffle puissant toutes nos vieilles institutions; il a creusé un abime entre notre passé et notre présent, et il a jeté pèle-mèle toutes nos traditions; lui même il est allé se faire le plus petit en occident, et il est revenu le plus grand parmi nous; il s'est prosterné devant l'occident, et il s'est relevé notre maitre et notre législateur; il a introduit dans notre idiome les idiomes de l'occident; les caractères de notre écriture, il les a moulé sur ceux de l'occident; les vêtements de nos pères il les a méprisé, et il nous fit prendre l'habit de l'occident; sa nouvelle capitale il l'appela d'un nom de l'occident; son titre héréditaire, il le rejeta et prit un titre de l'occident; enfin il renonça à son propre nom, et il signa d'un nom de l'occident. Depuis ce tems là, les regards constamment tournés vers l'occident, nous ne finies plus que humer les émanations qui nous arrivaient de là, et nous en nourrir. Nos princes, qui toujours furent en avant de la nation, qui toujours nous tramèrent malgré nous dans la route du perfectionnement, qui toujours remorquèrent le pays à leur suite, sans que le pays y fut pour rien, eux mêmes nous imposèrent les moeurs, le langage, le luxe de l'occident. Nous apprimes à lire dans les livres de l'occident, nous apprimes à parler des hommes de l'occident; notre propre histoire, c'est l'occident qui nous l'enseigna; nous puisâmes tout dans l'occident, nous traduisîmes l'occident tout entier, et enfin nous fumes heureux de ressembler à l'occident et glorieux quand il nous compta parmi les siens.

Elle fut belle, il faut en convenir, cette création de Pierre-le- Grand, cette pensée de l'homme de génie qui nous dicta la route que désormais nous devions suivre: elle fut profonde cette parole qui nous dit: Voyez vous là bas cette civilisation, fruit de tant de travaux, ces sciences, ces arts qui coûtèrent tant de sueurs à tant de générations? tout cela est à vous, à condition que vous vous dépouillerez de vos superstitions, que vous répudierez vos préjugés, que vous ne serez point fiers de votre passé barbare, que vous ne vous vanterez pas de vos siècles d'ignorance,, que vous ne serez ambitieux que de vous approprier les travaux de tous les peuples, les richesses acquises par l'ésprit humain à toutes les latitudes du globe. Et ce n'est point pour sa nation seule que travaillait le grand homme; ces hommes de la providence sont toujours envoyés pour l'univers entier: un peuple les réclame d'abord, puis ils s'absorbent dans le genre

humain, comme ces grands fleuves qui fertilisent d'abord de vastes contrées, puis \«mt s'écouler dans l'Océan. Le spectacle unique qu'il offrit à l'univers, lorsque quittant la majesté royale et son pays, il alla se cacher dans les derniers rangs des peuples civilisés, que fut-ce autre chose, sinon un nouvel effort du génie de l'homme pour sortir de la sphère étroite de la patrie, pour s'établir dans la grande sphère de l'humanité? Telle était la leçon que nous devions en recueillir. Nous en profitâmes en effet, et jusqu'à ce jour nous marchâmes dans la voie que le grand Empereur nous avait tracé. Notre immense développement n'est que le fruit de cette vaste pensée. Jamais peuple ne fut moins infatué de lui même que le peuple russe fait par Pierre-le-grand. La haute intelligence de cet homme extraordinaire devina parfaitement quel devait être notre point de départ. Il vit que la donnée historique nous manquait complètement, que par conséquent nous ne pouvions asseoir notre avenir sur cette base toute vide; il comprit que, placés en face de la vieille civilisation de l'Europe, nous n'avions que faire de nous étouffer dans notre histoire, de nous trainer comme les peuples de l'occident, à travers le monde des préjugés nationnaux, par les sentiers étroits des idées municipales; qu'il nous fallait enlever d'un élan spontané les destinées qui nous sont promises. Il nous délivra donc de tous ces antécedants qui encombrent les sociétés historiques, qui arrêtent leur marche; il ouvrit notre intelligence à tout ce qu'il y a parmi les hommes de grandes et belles idées; il nous livra l'occident tout entier, tel que les siècles l'ont fait, et il nous donna toute son histoire pour histoire, tout son avenir pour avenir.

Croyez vous que, s'il eut trouvé au milieu de sa nation une histoire riche et féconde, des traditions vivantes, des institutions enracinées, il n'eut pas hésité à la jeter dans un monde nouveau à la dépouiller de sa nationalité? N'aurait-il pas cherché, au contraire, dans cette nationalité même, les moyens de la régénérer? Et la nation, aurait-elle souffert qu'on lui ravit son passé, qu'on lui imposa, en quelque sorte, celui de l'Europe? Mais il n'en fut pas ainsi. Pierre-le-grand ne trouva chez lui qu'une feuille de papier blanc, et il écrivit dessus: Europe et occident; dès-lors nous fumes de l'Europe et de l'occident. Il ne faut pas s'y tromper: quel que fut le génie de cet homme, son oeuvre ne fut possible qu'au sein d'une nation dont les antécédents ne lui commandaient pas impérieusement la marche qu'elle avait à suivre, dont les traditions n'avaient pas la faculté de lui créer un avenir, dont les

Къ No 74.

souvenirs pouvaient être impunément effacés par un législateur audacieux. Si nous fumes si dociles à la voix du prince qui nous entraînait dans une vie nouvelle, c'est que. nous n'eûmes rien dans notre existence passée de quoi légitimer la résistence. Le trait le plus profond de notre physionomie sociale, c'est la spontanéité. Chaque fait dans notre histoire est un fait isolé, un fait imposé; chaque idée nouvelle une idée détachée; une idée importée. Ainsi le lien entre l'événement du jour et celui de la veille nous manque naturellement. Mais il n'y a rien dans ce point de vue dont le sentiment national puisse justement se formaliser: s'il est vrai, il faut l'accepter, voila tout. Que la logique humaine nous ait fait faute, la logique de la providence veillait sur nous, et nous conduisait à ses fins. Il y a de grandes nations, tout comme il y a de grands personnages historiques qui ne s'expliquent point par les lois de notre raison, mais que la raison suprême décrète dans son mystère: ainsi de nous; encore une fois, l'honneur national n'a rien à faire dans tout cela.

L'histoire d'un peuple n'est point seulement une suite de faits qui se succèdent, mais encore une série d'idées qui s'enchainent. Il faut que le fait se traduise par une idée; alors vous avez une histoire; alors le fait n'est pas perdu; il a silloné l'intelligence, il est resté gravé dans les coeurs, Cette histoire, ce n'est point l'historien qui la fait, c'est la marche des choses; l'historien vient un jour, la trouve toute faite et la raconte: mais qu'il vienne ou non, elle n'en existe pas moins; chacun la porte dans le fond de son être. Voila précisément l'histoire que nous n'avons pas. Il faut apprendre à nous en passer, et non lapider les gens qui se sont aperçus de cela les premiers. Nos Slavons fanatiques pourront bien dans leurs fouilles diverses exhumer encore de tems à autre des objets de curiosité pour nos musées, pour nos bibliothèques; mais il est permis de douter qu'ils tirent jamais des entrailles de notre sol historique de quoi combler les vides de nos âmes, de quo condenser le vague de nos ésprits. Voyez l'Europe au moyen âge! point d'événement qui ne soit là en quelque sorte, d'une nécéssité absolue. Aussi, que de sillons cette histoire a creusé dans les intelligences, comme elle a labouré le terrain sur lequel s'agite l'esprit humain! Je sais bien, que toutes les histoires n'ont pas la marche rigoureuse et logique de celle de cette époque prodigieuse, mais il n'en est pas moins vrai que c'est là le véritable caractère d'un développement historique, soit d'un peuple, soit d'un groupe

В api анты.

de peuples, et que les nations dépourvues d'un passé ainsi fait, doivent chercher ailleurs que dans leur mémoire la base de leur progrès ultérieur. Il en est de la vie des peuples, comme de celles des individus: tout les hommes ont vécu mais il n'y a que l'homme de génie qui ait une histoire. Qu'un peuple par un concours de circonstances qu'il n'a point créées, par l'effet d'une position géographique qu'il n'a point choisie, se répande sur une immense étendue de pays, sans avoir l'intelligence de ce qu'il fait, et qu'un jour il se trouve être un peuple puissant, ce sera assurément un phénomène étonnant, et l'on pourra l'admirer en silence, mais que voulez vous que l'histoire en dise? L'histoire de ce peuple ne commencera que du jour où il se sera saisi de l'idée qui lui est confiée, qu'il est appelé à réaliser, et où il se mettera à la poursuivre avec cet instinct pérséverant, quoique obscur, qui conduit les peuples à leurs destinées. Voila le moment que j'évoque pour mon pays de toutes les puissances de mon coeur, voila la tache que je voudrais vous voir entreprendre, à vous mes chers amis et concitoyens, qui vivez dans un siècle de haute instruction et qui venez de m'apprendre combien vous êtes vivement enflammés du saint amour de la patrie.

Le monde fut de tout tems partagé en deux sphères, en orient et en occident. Ce n'est point là une division géographique, c'est un ordre de choses qui découle de la nature même de l'être intelligent. Ce sont deux principes qui répondent aux deux forces dynamiques de la nature, et sont deux idées qui embrassent toute l'économie du genre humain. C'est en se concentrant, en se recueillant, en se renfermant dans sa propre activité, que Fésprit de l'homme trouva en orient ses puissances; c'est en s'épandant au dehors, en rayonnant dans tous les sens, en luttant avec tous les obstacles, qu'il se développe en occident. La société se constitua naturellement sur ces données primitives. En orient, la pensée retirée en elle même, réfugiée en repos, cachée dans le désert, laissa le pouvoir social maitre de tous les biens de la terre; en occident, l'idée se projettant partout, embrassant tous les besoins de l'homme, aspirant à tous les bonheurs, fonda le pouvoir sur le principe du droit. Néanmoins, dans l'une et l'autre de ces sphères, la vie fut forte et féconde; dans l'une et l'autre les hautes inspirations, les pensées profondes, les créations sublimes ne faillirent point à l'intelligence humaine. L'orient vint le premier, et versa sur la terre des flots de lumière du sein de sa méditation silencieuse; puis vint l'occident avec son immense activité, sa vive parole, s'empara de

ses travaux, acheva ce que l'orient avait commencé et l'enveloppa enfin dans sa vaste étreinte. Mais en orient, les intelligences dociles, agenouillées devant l'autorité des tems, s'épuisèrent dans les premiers âges du monde à l'exercice de leur soumission absolue, et restèrent un jour immobiles et muettes, sans se douter des destinées nouvelles qui se préparaient pour elle; tandis qu'en occident elles marchèrent fières et libres, ne s'inclinant que devant l'autorité de la raison et du ciel, ne s' arrêtant que devant l'inconnu, et l'oeil toujours fixé sur l'avenir sans bornes. Et elles y marchent encore, vous le savez: et vous savez aussi que depuis Pierre-le-grand nous crûmes marcher avec elles.

Mais voici venir chez nous une école nouvelle. On ne veut plus de l'occident, on veut démolir l'oeuvre de Pierre-le-grand, on veut reprendre le chemin du désert. Oublieux de ce que l'occident a fait pour nous, on l'injuria, ingrat envers le grand homme qui nous régénéra, envers l'Europe qui nous instruisit, on renie et le grand homme et l'Europe; et déjà dans son ardeur hative, ce patriotisme de nouvelle date nous proclame de l'orient. Quel besoin, dit-on, avions nous de chercher des lumières dans les pays de l'Europe? Il fallait laisser faire le tems, abandonnés à nous mêmes, nous eussions sans doute dépassé tous ces peuples livrés à l'erreur et au mensonge. Qu'avions nous donc à envier à l'occident? les guerres de religion, l'inquisition, le Pape, les Jésuites? belles choses en vérité! Ce n'est point l'occident, c'est l'orient qui est la patrie de la science et de vastes pensées. Retirons nous donc dans cet orient que nous touchons partout, d'où nous tirâmes naguères nos croyances, nos lois, nos vertus, tout ce qui nous rendit le peuple le plus puissant de la terre. Le vieil orient s'en va: hé bien! nous sommes ses héritiers naturels; c'est parmi nous que vont se pérpétuer les grandes et mystérieuses vérités qu'il conserva si longtems pour le bien de l'humanité! Vous comprenez maintenant d'où partit l'orage qui s'abattit l'autre jour sur moi, et vous voyez qu'il se passe au milieu de nous une véritable réaction. Mais cette fois l'impulsion ne vient pas d'en haut. Jamais, au contraire, dans les régions suprêmes de la société la mémoire de notre grand regénérateur ne fut plus vénérée, qu'aujourd'hui. L'initiative est donc toute au pays. Où nous mènera ce premier acte de la raison émancipée de la nation, Dieu le sait. Mais on ne peut, si l'on aime sérieusement son pays, ne pas être tristement affecté de cette apostasie de nos esprits les plus avancés, à ce qui fit jusqu'ici notre gloire, notre bonneur; et

В api а н т ы.

il est d'un bon citoyen de chercher à apprécier de son mieux ce phénomène singulier.

Nous sommes situés à l'orient de l'Europe, cela est positif; mais nous ne fumes jamais de l'orient pour cela. L'orient, comme nous venons de le voir, est en possession d'une idée qui y est incrustée dans les esprits depuis les premiers jours de la création. C'est une idée féconde qui amena en son tems un immense développement de l'intelligence. Elle établit le principe spirituel au plus haut de la société; elle soumit tous les pouvoirs à une loi suprême, inviolable, la loi des tems, elle conçut profondément les hiérarchies sociales; et, bien qu'elle eut comprimé la vie dans une enceinte bornée, elle l'avait pourtant soustraite à toute action extérieure. Tout cela nous fut parfaitement étranger. Le principe spirituel ne fut jamais chez nous assis au haut de la société; la loi des tems, la tradition, ne régna jamais chez nous; de hiérarchies sociales, nous n'en eûmes jamais; enfin la vie ne fut jamais indépendante chez nous. Nous sommes tout simplement un pays du nord, et par nos idées tout autant que par nos climats fort loin de la vallée parfumée de Kachemire et des rives sacrées du Gange. Quelques unes de nos provinces avoisinent les empires de l'orient, il est vrai; mais nos centres ne sont point là, notre vie n'est point là, et n'y seront jamais, à moins que l'axe du monde ne se déplace, ou qu'un cataclysme nouveau ne jète encore une fois les organisations du midi dans les glaces du pôle.

Le fait est que nous n'avons jamais encore considéré notre histoire du point de vue philosophique; aucun des grands événements de notre vie passée n'a été bien caractérisé, aucune de nos grandes époques n'a été appréciée de bonne foi: de là toutes nos singulières imaginations. Des savants allemands découvrirent nos annalistes il y a de cela cinquante ans; ensuite Karamsine raconta en style sonore les faits et gestes de nos princes; de nos jours, des écrivains médiocres, n'ayant ni la science des allemands, ni le style de l'illustre prosateur, prétendent peindre des tems et des moeurs dont personne n'a conservé ni la mémoire, ni l'amour: tel est le sommaire de nos travaux sur l'histoire nationale. II. faut convenir que l'on ne saurait guères tirer de ce peu de choses de quoi faire pressentir à un grand peuple les destinées qui l'attendent. Or, c'est de cela précisément qu'il s'agit aujourd'hui, ce sont précisément ces résultats qui font de nos jours tout l'intérêt des études historiques; ce que réclame la pensée sérieuse des tems où nous vivons,

c'est une méditation sévère, une analyse impartiale des moments où la vie s'est manifestée chez un peuple avec plus ou moins d'intensité, car là sont les avenirs, là les éléments de son développement possible. Que si de telles époques sont rares dans votre histoire, que si la vie ne fut point toujours chez vous puissante et profonde, ne repoussez point la vérité, ne vous nourissez point de mensonges, ne vous imaginez point avoir vécu alors que vous vous tramiez d'une tombe en l'autre; mais si vous arrivez après cela, à travers ce néant, à un instant où la nation s'est tout-de-bon sentie vivre, où son coeur s'est vraiment mis à palpiter, et que vous entendez la voix du flot populaire retentir et monter autour de vous, alors arrêtez vous, méditez, étudiez: vos peines ne seront pas perdues, vous apprendrez ce que peut votre pays dans les grands jours, ce qu'il peut espérer dans l'avenir. Tel fut chez nous, par exemple, ce moment qui termina le drame terrible de l'interegne, où la nation, après avoir elle même terrassé son ennemi, éleva sur le pavois la noble maison qui règne sur nous: moment unique, et que l'on ne peut assez admirer si l'on considère le vide des siècles précédents et la situation toute spéciale de notre patrie. On voit que je suis fort loin d'exiger, comme on l'a prétendu, que l'on fasse main basse sur tous nos souvenirs; je dis seulement qu'il est tems de jeter un coup d'oeil lucide sur notre passé, et cela, non pour extraire de vieilles reliques tombées en pourriture, de vieilles idées que le tems a dévoré, de vieilles antipathies dont le bon sens de nos princes a depuis long-tems fait raison, mais pour savoir à quoi nous en tenir sur nos antécédents. C'est ce que je tentais de faire dans un travail resté incomplet et auquel le morceau qui vient de soulever si étrangement les vanités nationales, devait servir d'introduction. Sans doute ce premier jet d'une idée vivement sentie, fut trop passionné, sans doute il y avait de l'impatience dans l'expression, de l'excès au fond de la pensée, mais l'émotion qui domine le morceau entier n'est rien moins qu'hostile à la patrie: c'est une sombre tristesse exprimée en paroles véhémentes, rien de plus.

Plus que qui que ce soit, croyez moi, je chéris ma patrie, je suis ambitieux de sa gloire, je sais apprécier les éminentes qualités de ma nation; mais il est vrai que le sentiment patriotique qui m'anime n'est point fait exactement comme celui des hommes dont les cris bouleversent mon existence obscure, et relancèrent sur leur océan de misères ma barque échouée au pied de la croix. Il est vrai que je n'ai point appris à aimer ma patrie les yeux fermés, le

front courbé, la bouche close; je trouve qu'on ne saurait être utile à son pays, qu'à la condition d'y voir clair; je crois que les tems des aveugles amours sont passés, que les fanatismes d'aucun genre ne sont plus de saison: j'aime mon pays ainsi que Pierre-le-Grand m'instruisit à l'aimer. Je n'ai point, je l'avoue, ce patriotisme béat? ce patriotisme paresseux, qui s'arrange pour voir tout au beau, qui s'endort sur ses illusions, et dont malheureusement beaucoup de nos bons esprits sont aujourd'hui affligés. Je pense que, si nous sommes venus après les autres, c'est pour faire mieux que les autres, pour ne point tomber dans leurs superstitions, dans leurs aveuglements, dans leurs engouements. Ce serait, à mon avis, étrangement méconnaître le rôle qui nous est échu, que de nous réduire à répéter la longue série de folies et de calamités que les nations moins favorisées que nous ont dû subir. Je trouve que c'est une heureuse situation que la nôtre, pourvu que nous sachions l'apprécier; que c'est un beau privilège que celui de pouvoir contempler et juger le monde de la hauteur d'une pensée délivrée des passions effrénées, des pitoyables intérêts qui l'envahissent. Il y a plus: j'ai l'intime conviction que nous sommes appelés a résoudre la plupart des problèmes de l'ordre social, à achever la plupart des idées surgées dans les vieilles sociétés, à prononcer sur les plus graves questions de celles qui préocuppent le genre humain. Je l'ai souvent dit, et j'aime à le répéter, nous sommes constitués par la force même des choses, véritable jury pour mainte procès se plaidant devant les grands tribunaux du monde.

Voyez, en effet, ce qui se passe de nos jours dans ces pays que j'ai trop vanté peut être, mais qui n'en sont pas moins les exemplaires les plus parfaits de tous les genres de civilisation. Une idée nouvelle y vient elle à éclore, tout ce qu'il s'agite d'égoïsmes, de vanités, de partis sur la surface de la société, se jette dessus, s'en empare, la défigure, la travestit: un moment après, broyée par ces agents divers, la voilà emportée dans les régions abstraites où vont s'amonceler toutes les poussières stériles de l'esprit humain. Chez nous, point de ces intérêts passionnés, de ces opinions toutes faites, de ces préjugés constitués; nous arrivons avec des esprits vierges en face de chaque vérité nouvelle. Dans nos institutions, oeuvres spontanées de nos princes, dans nos moeurs qui n'ont point un siècle d'existence, dans nos opinions qui cherchent encore à se stationner sur les moindres choses, rien ne s'oppose aux biens que la providence destine à l'humanité. Il suffit qu'une volonté souve-

raine se prononce au milieu de nous, pour que toutes les opinions s'effacent, pour que toutes les croyances fléchissent, pour que tous les esprits s'ouvrent à la pensée nouvelle qui leur est offerte. Peutêtre eut-t-il mieux valu, traverser toutes les épreuves parcourues par les autres peuples chrétiens, y puiser comme eux, des puissances, des énérgies, des méthodes nouvelles, et peut-être notre position isolée nous eut elle présérvé des calamités qui accompagnèrent la longue éducation de ces peuples; mais ce n'est plus de cela qu'il s'agit maintenant; il ne s'agit plus que de bien saisir le caractère actuel du pays, tel qu'il est donné, tel qu'il est irrévocablement fixé par la nature des choses, et d'en tirer tout le profit imaginable. L'histoire n'est plus à nous, il est vrai, mais la science est à nous; nous ne saurions recommencer tout le travail de l'ésprit humain, mais nous pouvons participer à ses travaux ultérieurs; le passé n'est plus en notre pouvoir, mais l'avenir nous appartient.

On ne peut en douter, le monde est opprimé par sa tradition: ne lui envions pas le cercle borné où il se débat: il est certain qu'il y a dans le coeur de toutes les nations un sentiment profond de la vie accomplie qui domine la vie actuelle, un souvenir obstiné des jours écoulés qui remplit les jours d'aujourd'hui: laissons les lutter avec leur passé inéxorable. Nous ne vécûmes jamais sous l'empire des nécéssités historiques; jamais une loi toute puissante ne nous précipita dans les abimes que les tems creusent devant les peuples: n'allons pas aujourd'hui nous livrer à ces sombres fatalités que nous ne connûmes jamais; jouissons avec bonheur de l'immense avantage de pouvoir marcher en avant avec la conscience de la route que nous avons à parcourir, de n'obéir qu'à la voix d'une raison éclairée, d'une volonté réfléchie. Sachons qu'il n'existe point pour nous de nécéssité absolue; que nous ne sommes point, grâce à Dieu, situés sur la pente rapide qui emporte les autres peuples vers leurs destinées inconnues; qu'il nous est donné de mesurer chaque pas que nous faisons, de raisonner chaque idée qui vient effleurer notre intelligence; qu'il nous est permis d'aspirer à des prospérités plus vastes que celles que rêvent les plus ardents ministres de la religion du progrès, et que pour arriver à ses résultats définitifs, il ne nous faut qu'une volonté puissante, telle que celle qui naguère nous régénéra.

Hé bien! est ce là un avenir mesquin que j'offre à ma patrie, sont ce là, des destinées sans gloire que j'évoque pour elle? Cependant ce grand avenir qui se réalisera, ces belles destinées qui

s'accompliront, n'en doutons pas, ils no seront qu'un résultat de cette nature spéciale, de cette nature spontanée du peuple russe qui a été signalée dans le fatale article. Toutefois il me tarde de le dire et je suis heureux d'avoir été amené à faire cet aveu: oui, il y avait de l'exagération dans cette éspèce de réquisitoire contre un grand peuple, dont tout le tort n'était autre au bout du compte que d'avoir été relégué aux extrémités du monde civilisé, loin des centres où toutes les lumières durent naturellement s'accumuler, loin des foyers d'où elles jaillirent pendant tant de siècles; il y avait de l'exagération à ne pas reconnaître que nous vinmes au monde sur un sol où les empires ne fleurirent point, que les générations ne remuèrent point, où rien ne nous parlait des âges écoulés, où il n'y avait nul véstige des civilisations antérieures, nul souvenir, nul monument du monde évanoui; il y avait de l'éxagération à ne point faire sa part à cette église si humble, si héroïque parfois, qui seule console du vide de nos annales, à qui revient l'honneur de chaque acte de courage, de chaque beau dévouement de nos pères; enfin, il y avait de l'éxagération, sans doute, à désésperer un moment d'une nation qui porta dans ses flancs la grande âme de Pierre-le-grand. Mais après cela il faut aussi convenir que les caprices et les fantaisies de notre public sont inconcevables.

On se rappèle que quelques jours avant la publication dont il s'agit, une pièce nouvelle fut jouée sur notre scène. Hé bien! jamais nation ne fut fustigée de la sorte, jamais pays ne fut ainsi trainé dans la boue, jamais on ne jetta tant de son ordure au visage du public, et jamais cependant succès ne fut plus complet!

Напечатано въ изд. И. С Гагарина, стр. 203—206, откуда и воспроизводится здѣсь. У Гагарина это письмо датировано „15 avril 1841 ou 1842". Число и мѣсяцъ очевидно значились на подлинникѣ, съ котораго пѳчаталъ Гагаринъ, и потому должны считаться достовѣрными; что же касается года, выставленнаго предположительно, то несомнѣнно вѣрна дата Лонгиновской редакціи, т.-е. 1842-ой г. (см. выше, т. I, стр. 401). Письмо не могло быть писано въ апрѣлѣ 1841 г., такъ какъ ІПеллингъ только осенью этого года занялъ каѳѳдру въ Берлинѣ

Moscou, 15 avril.

Monsieur,

Depuis que vous m'avez fait *) l'honneur de m'écrire, il s'est passé bien des choses dans le monde philosophique; mais celle qui m'a le plus vivement intéressé, c'est de vous voir paraître sur le nouveau théâtre où un grand roi vient de vous appeler. Sitôt que j'ai appris 2) votre arrivée à Berlin, j'ai voulu 3) vous adresser mes voeux pour le succès de vos doctrines en ces parages 4); diverses préoccupations m'en ont empêché 5); aujourd'hui je n'ai plus qu'à vous féliciter d'un triomphe dont au fond je ne doutais pas. Vous pensez bien, monsieur, que je n'ai pas la présomption de croire que mes compliments puissent vous toucher infiniment; mais je n'ai pu résister à l'envie de vous informer des sympathies profondes dont l'élite de notre public littéraire salua votre entrée dans cette nouvelle période de votre carrière philosophique. Vous n'y serez certainement pas indifférent, et elles réveilleront, je n'en doute pas, toutes les vôtres, du moment que vous en connaîtrez la nature. Ce n'est pas que la philosophie spéculative n'ait étendu ses ravages jusqu'en nos régions lointaines, ni qu'une partie de notre jeunesse ne se soit emparée de cette sagesse toute faite dont les formules tranchantes semblent dispenser de l'étude approfondie des choses et plaisent tant aux vanités juvéniles; mais je puis vous assurer que tous nos esprits sérieux lui sont restés parfaitement étrangers. Il faut vous dire que nous nous trouvons au milieu d'une espèce de crise intellectuelle qui décidera probablement de l'avenir de notre

Рукоп. Тург. apx.: me fites.

2) Тоже: j'ap pr i s.

3) Тоже: je voulus.

4) Тоже: latitudes.

5) Тоже: m'e n empêchèrent.

civilisation; que nous sommes travaillés par une réaction indigène, résultat naturel des tendances exotiques dans lesquelles nous avons vécu x) jusqu'à ce jour. Chaque incident dans la marche de l'esprit humain est donc pour nous 2) de la plus grande importance. Si 3) la philosophie qui régnait souverainement à Berlin avant votre arrivée dans cette ville, en pénétrant chez nous et en se combinant dans quelques-unes de nos jeunes intelligences avec les idées à l'ordre du jour, nous menaçait de fausser complètement notre sentiment national; sa prodigieuse élasticité, qui se prête à toutes sortes d'applications 4), allait semant parmi nous une foule d'imaginations bizarres sur notre histoire; sa logique fataliste, qui supprime presque le libre arbitre et trouve partout une nécessité inexorable, se tournant vers notre passé, allait réduire toute notre histoire à une arrogante apothéose de nous-mêmes; enfin elle allait peut-être nous dépouiller du plus bel héritage de nos pieux ancêtres, de ces vertus modestes qu'une religion sévère avait implantées dans leurs coeurs; jugez donc si pour tous ceux d'entre nous s) qui aiment sérieusement leur pays, votre philosophie fut la bienvenue au foyer de celle dont l'influence pouvait nous devenir si funeste 6). Il est des moments dans la vie des peuples où toute nouvelle doctrine se trouve naturellement investie d'une puissance extraordinaire, en raison du mouvement extraordinaire des esprits qui caractérise ces époques. Or, il faut l'avouer, l'ardeur avec laquelle on s'agite chez nous sur la surface de la société pour retrouver je ne sais quelle nationalité perdue est incroyable. On fouille dans tous les coins de notre histoire, dans tous les coins du globe, et tandis que cette nationalité indocile échappe à toutes ces vaines recherches, on en fabrique une nouvelle que l'on prétend imposer au pays, parfaitement indifférent d'ailleurs à ce transport fiévreux de notre littérature imberbe. Mais les fièvres se gagnent, monsieur, et si le système qui enseigne la marche dynamique de l'esprit humain et réduit à rien le rôle de l'esprit individuel continuait à fleurir dans votre métro-

l) Тоже: vécûmes.

а) Тоже: pour nous auj ourdhui.

3) Тоже: Or.

*) Тоже: à toutes les applications possibles. 5) Тоже: de nous.

б) Тоже... funeste. Et ne pensez pas quej'éxagére cette influence.

pole savante, nous verrions, j'en suis sûr, toute notre littérature *) conquise à ce système désastreux. En fait de philosophie, nous sommes encore à notre point de départ; il s'agit donc de savoir si nous allons nous livrer à un ordre d'idées philosophiques qui provoque au plus haut degré toutes les espèces d'infatuations personnelles, ou si, fidèles à la route que nous avons suivie jusqu'ici, nous continuerons à marcher dans les voies de cette sage humilité qui fut toujours le trait le plus profond de notre caractère national, et en dernier lieu le principe de notre développement rapide. Continuez donc, monsieur, de triompher de cette philosophie superbe 2) qui prétendait supplanter la vôtre: vous le voyez, les destinées intellectuelles d'une grande nation dépendent en partie du succès que vos doctrines vont obtenir aujourd'hui.

Puissions-nous un jour voir mûrir chez nous tous les fruits de la vraie philosophie et vous le devoir!

Recevez, je vous prie, monsieur, l'assurance de toute mon admiration.

Напечатано въ „Рус. Архивѣ" 1866 г. JSS 7, ст. 1082-1088. См. прим. къ № 109, т. I, стр. 411.

*) Тоже:... littérature bientôt.

2) Тоже: à triompher d'une philosophie superbe.

Я замѣчаю, впрочемъ, что съ этой болтовней я забываю поговорить съ вами о дѣлахъ ; поэтому обращусь теперь къ другому несчастному, къ вашему Ischavenss (?). Ему причитается не десять тысячъ рублей, а только 600, которые онъ и немедленно получитъ, какъ только онъ побезпокоится придти за ними или поручитъ кому-нибудь получить ихъ за него, пославъ этому послѣднему на сей предметъ довѣренность. Время, когда эти деньги будутъ выдаваться, будетъ объявлено въ газетахъ во всеобщее свѣдѣніе ; говорятъ, что это будетъ черезъ мѣсяцъ или два.

Прощайте, мой добрый другъ, мой милый, дорогой братъ. Извиняюсь за свою болтливость, но не обѣщаю исправиться; я можетъ быть и сейчасъ продолжалъ бы, если бы листокъ не отказывался принимать мою болтовню. Итакъ, прощайте. Сообщите мнѣ, пожалуйста, то, что получится изъ вашихъ разговоровъ съ нежеланньгмъ (?) другомъ. Вамъ, можетъ быть, было бы любопытно узнать, какъ себя чувству етъ Семеновскій vas (?) послѣ злой шутки, которую съ нимъ сыграли (Шварцъ), но объ этомъ другой разъ.]

Другъ прелюбезный, я не писалъ тебѣ, мнѣ хотелось пріѣхавши въ Любекъ въ одно время написать о отбытіи моемъ и о щастливомъ прибытіи въ чужую — въ обѣтованную землю ; твое письмо напомнило мнѣ мое обѣщаніе извѣстить тебя объ имени корабля и капитана ; корабль зовутъ Hoffnung, а капитана Lunau — судно любекское. Ѣду я взавтра въ Кронштадтъ, на другой день вѣроятно пущусь въ путь. На 20,000 взялъ я кредитивъ у Штиглица во всѣ города свѣта; прежде нежели увижу весь свѣтъ проживу съ полтора мѣсяца въ сосѣдствѣ Гамбурга, въ Куксгавенѣ, гдѣ буду купаться въ морѣ ; мнѣ это настоятельно предписано здѣшнимъ докторомъ Миллеромъ — великой человѣкъ ! — онъ мнѣ объявилъ что во мнѣ все нервическое, и даже слабость желудочная. — Я посылаю тебѣ книгу о гемороѣ, не думаю чтобы ты ее уже получилъ ; многому научешся, прочти ее со вниманіемъ, увидешъ въ чемъ состоитъ гемороидальной режимъ. Я воображаю себѣ съ какимъ восхищеніемъ ты увидешъ что непремѣнно должно ходить на на дворъ на горшокъ, это по яѣмецки называется aus freyer Hand. Я не имѣю времени тебѣ дать замѣтить что меня всего болѣе въ этой книгѣ фрапировало, въ отношеніи къ твоему здоровью; одно только помню, водки отнюдь не пить и особѣнно Ерофѣича, и никакихъ желудочныхъ капель, все это связываетъ и насилствѣнно крепитъ желудокъ. Къ стати, нельзя мнѣ не сказать тебѣ любезнъш, что какъ ты не хвастаешъ своею прозорливостію на щетъ твоего здоровья, а я признаюсь не встречалъ въ тебѣ ни одной здравой мысли объ этомъ предмѣтѣ ; прочти сдѣлай милость со вниманіеміъ эту книгу — [обдумай и изучи это съ болыпимъ прилежаніемъ, чѣмъ старыя газеты, если только можешь.]

Прости мой другъ; тороплюсь, собираюсь — угорелый. По пріѣздѣ въ Гамбургъ отпишу тебѣ сей часъ. Писать ко мнѣ покамѣстъ и долго такимъ манеромъ. Въ Гамбургъ Его В. П. Я. Чаад. вручить тамошнему банкиру Г. Силлемъ-Венеке (Sillem-Benecke). Адресъ можешъ сдѣлать по руски, на границ>ѣ

Мой другъ, я сижу у моря и жду погоды. Пишу къ тебѣ для того чтобы тебѣ сказать что ѣду я не въ Гамбургъ а въ Англію. Пріѣхавши сюда подрядилъ я было Любское судно ; но увидавши славной английской корабль который идетъ прямо въ Лондонъ, не могъ утерпеть и решилъ ѣхать на немъ ; благодаря моему кредитиву ѣхать мнѣ можно куды вздумается, деньги у меня есть вездѣ. Корабль мой лихой ходокъ, трехъмачтовый, имя его КШу, а капитана Call. На Любскомъ суднѣ мн^ бы было страхъ какъ дурно, тѣсно, нечисто и голодно, палуба вся загромозжена бочками и всякой дрянью ; a здѣсъ напротивъ того все хорошо и удобно. Третій день живемъ мы здѣсь съ Матвѣемъ Муравьевымъ и Раевскимъ, которые пріѣхали меня провожать, ждемъ вѣтра; взавтра по признакам ъ обѣщаютъ намъ моряки вѣтра. Прости прелюбезный другъ ; Муравьевъ надѣется тебя увидать зимою въ Москвѣ, онъ тебѣ разскажета мой отъѣздъ и повѣселить тебя разными разностями. Въ хлопотахъ не имѣю времени писать тетушкѣ, наппши ей вмѣсто меня что я ѣду въ Англію. Вотъ Вамъ мой адресъ — я сей часъ спрашивалъ какъ дѣлать адресы въ чужіе край — а Monsieur, Monsieur Baring et с. a Londres, pour remettre a M. M. de Tschaadaieff — по франдуски, сообщи и тетушкѣ порядочно, да не позабывайте — 1-ое писать на тонкой бумашкѣ, и не въ двухъ пакетахъ а въ одномъ — 2-ое отнюдь не дѣлать рускихъ пакетовъ а печатать письма ваши такъ какъ мое запечатано, или похоже на это. Осень вѣроятно всю пробуду въ Англіи а на зиму буду въ Парижѣ, Я прошу тебя, мои милый писать ко мнѣ въ Англію не ожидая моего письма, и поразказать про твое существованіе въ Нижнемъ. Естьли бу-

[Если мнѣ будетъ позволено, милостивый государь, напомнить вамъ обо мнѣ ... а почему бы и нѣтъ ! Говорятъ, что я дѣлаю, или вѣрнѣе пишу глупости, поэтому скажу вамъ безъ дальнихъ словъ, что я восхищенъ возможностью пожать вамъ руку, (хотя бы на письмѣ) и очень огорченъ, что вы не съ нами, что вѣдь могло бы случиться. Мнѣ бы очень хотѣлось, чтобы вамъ пришла мысль посѣтить Москву этой зимою. Я кончаю, потому что вашъ братъ говорить мнѣ, что я опять, какъ и всегда, пишу глупости. Прощайте. — Изъ самолюбія Nota Bene — конвертъ моей работы. Я дѣлаю конверты *).]

*) „Faire des paquets" значитъ также „сплетничать4. Прим. пер.

Вотъ тебѣ, мой милый, морской розказъ ; не прогнѣвайся, чѣмъ Богъ послалъ ! — Хочешъ ли знать что дѣлаю на кораблѣ ? Во перьвыхъ, любуюсь на море, не налюбуюсь ! Такъ велико, такъ великолепно, что нельзя выразить что чувствуешь ; особѣно въ бурную ночь не нарадуется ! подъ тобою черная пучина шумитъ и плещетъ а на тихомъ небѣ плыветъ луна и свѣтить какъ будто надъ лугами и мирными долинами ! — Во вторыхъ. читаю. Мнѣ попалась въ Петербургѣ необыкновенная книга, романъ Anastaze ; это записки Грека, въ концѢ прошлаго столѣтія. Онъ шатается по всѣму Леванту ; вообрази себѣ восточнаго Жилблаза; разумѣется что вмѣсто ошибокъ, преступленія, вмѣсто шалостей, 'злодѣйства, вмѣсто страстишекъ, страсти пламѣнные ; но за то и вмѣсто добродушія простаго доблести великія ; вся эта картина освѣщена яркимъ восточнымъ солнцемъ ; вѣрностъ въ описаніяхъ чрезвычайная, подробности любопытнѣйшія, однимъ словомъ славнѣйшее произвѣденіе ; книга въ рукахъ не держится. Постарайся себѣ достать ее ; впротчемъ товарищъ мой который чрезъ два мѣсяца будетъ назадъ въ Москву можетъ быть ее привезетъ.

Я было позабылъ спросить тебя получилъ ли книгу о геморо?ъ, и письмо изъ Кронштадт? Такъ какъ письма мои имѣютъ непохвальную привычку затереватъся, то не худо думаю некоторыя вещи повторить, a имѣнно : корабль мой зовется Kitty (Китти), капитанъ Соіе (Коль), онъ же великая скотина — моритъ меня съ голоду ; впротчемъ діэта какъ ты самъ вѣдаешъ не худое дѣло.

Тетушкѣ я изъ Кронштада не писалъ а просилъ тебя извѣститъ ее что ѣду не въ Любекъ а прямо въ Англію, и вмѣстѣ' послать ей мой адресъ въ Лондонѣ, Baring brothers.

Чтобы меня застать въ Англіи тебѣ должно писать сей часъ по полученіи сего письма. Пиши прошу тебя ; не скупись временемъ и трудомъ ; помни, что не болѣе какъ разъ въ три мѣсяца можемъ имѣть другъ объ другѣ извѣстія. Въ письмахъ своихъ, подробностей о себѣ какъ можно больше : что за жилы у тебя? что ѣшъ, что піешъ, какъ гуляешъ? Какъ ладешъ съ православными и съ самимъ собою ? Особенно-же пиши объ своемъ здоровьи. Въ книгѣ которую тебѣ послалъ увидешъ что весь режимъ, состоитъ въ одномъ : ничего горячительнаго не употреблять и не дѣлатъ, слѣд. и сильнаго движенія; водка же и aqua-tophana, при нашемъ сложеніи совѣршенно все равно. Что ни говори, ты сложенъ лучше моего, съ половиною моей умѣренности былъ бы здоровъ какъ быкъ ; у себя въ деревнѣ можешъ дѣлатъ что хочешъ и жить какъ угодно, дай Богъ чтобы тебѣ хотелось дѣло и жилось бы порядочно ! Хотелось бы мнѣ чтобъ иногда ты вспоминалъ что независимость не есть блаженство а одно только средство къ оному.

Я передъ тобою виноватъ мой милый другъ пре-много ; слишкомъ три недѣли какъ я въ Англіи, а къ тебѣ еще не писалъ, Можетъ быть ты прочелъ въ газетахъ какія бушевали бури въ Бальтикѣ прошлаго мѣсяца и безпокоился о моей участи, тетушка тоже; [признаюсь, что я недостоинъ смотрѣть на свѣтъ Божій, даже на туманный свѣтъ Англіи.] Дай Богъ чтобы письмо мое дошло къ вамъ прежде газетныхъ извѣстій! Повѣришъ ли мой другъ? въ минуты бури самыя ужасныя, мысль о вашемъ горѣ есть ли погибну, всего болѣе меня ужасала! — Въ извиненіе, скажу тебѣ, что съ тѣхъ иоръ какъ въ Англіи, я все въ снѣ ; насъ занесло южными вѣтрами чортъ знаетъ куды, и вмѣсто Лондона я вышелъ на берегъ близъ Ярмута, въ графствѣ Норфолькскомъ, миль за 150 отъ столицы. Мы носились по морю 17 дней, около норвѣжскихъ и англійскихъ береговъ ; великое наше щастіе что вѣтры застали насъ по выходѣ изъ Категата — и, что мы прежде того потеряли наши topsels *) (какъ по руски не знаю ; верьхушки мачтъ) ; со старыми, гнилыми мачтами мы бы навѣрно погибли. — Впротчемъ, я почитаю великою милостію Бога, что онъ мнѣ далъ прожить слишкомъ полмѣсяца съ безпрестанною гибелью передъ глазами ! — [Вы позволите мнѣ не рассказывать вамъ подробнѣе о нашемъ плаваніи; оставимъ это для домашняго очага.]

Я пробылъ въ Лондонѣ четыре только дни; былъ въ Вестминстерѣ и взлѣзалъ на Павловской соборъ, какъ водиться. Самою разительною вещью въ Лондонѣ мнѣ показалось [его необъятность,] а самою прекрасною парки; надобно тебѣ знать, что всѣ они рядомъ, St. James-Park, Green-Park, Hyde-Park и Kengsincton's-Gardens, что составляетъ несколько сотъ дѣеятинъ зеленаго пространства; это страхъ какъ хорошо. [Впрочемъ, Лондонъ, какъ мнѣ кажется, представ ляетъ то, что есть наименѣе любопытнаго въ Англіи, это — столица, какъ и многія другія, грязь, лавки, нѣсколько красивыхъ улицъ, вотъ и все. Что касается страны, то это дѣло другое ; остроумный Симонъ далеко не исчерпалъ вопроса ; и увѣряю васъ, что здѣсь можно еще весьма многое сказать, чего не было сказано имъ. Что болѣе всего поражаетъ на первый взглядъ, это, во-первыхъ, что нѣтъ провинціи, а исключительно только Лондонъ и его предмѣстья ; затѣмъ, что видишь такую массу народа, движущегося по странѣ, половина Англіи въ экипажахъ.

Когда то я отъ тебя получу письмо? Банкиру своему вѣлелъ я посылать ко мнѣ письма въ Брейтонъ, но еще не получалъ. Не затрудняетъ ли тебя адресъ ? очень просто : à Monsieur 'Monsieur Baring a Londres, pour remettre a M. le capitaine Tschaadaieff. Второе письмо напиши такимъ же манеромъ въ Парижіъ,- — [Ротшильду (Rothschild), о третьемъ говорить еще нечего. Естьли почувствую отъ морского купанья помощь то пробуду здѣсь или въ Брейтонѣ мѣсяца полтора, а тамъ поѣду на зиму въ Парижъ. Естьли же нѣтъ то уѣду прежде. Я живу здѣсь въ близи отъ острова Вейтъ извѣстнаго по живописнымъ своимъ видамъ ; погода прелѣстная, но дни коротки, потому не знаю решусь ли съѣздить туды погулять. — Естьли тетушка будетъ спрашивать о моемъ адресѣ, то попроси ее доставлять къ тебѣ свои письма для отсылки, недѣля или двѣ разницы ничего не значитъ, главное дѣло чтобы доходили. — » Якушкину, скажи или отпиши, чтобы онъ не сердился на меня, за то что не пишу — не повѣришъ какъ скучно писать тоже

P. S. Не знаю написалъ ли я тебѣ все что желаешъ знать про меня и про мое странствіе ? есть разные подробности которые тебя очень занимаютъ, а меня нѣітъ. Можетъ бы хочешъ знать не затрудняетъ ли меня слуга? не очень; по сихъ поръ это не вводить меня въ чрезвычайный издѣржки. Влротчемъ есть тысячу средствъ прожить дешево въ Англіи, но надобно ихъ узнать, а за науку заплатить. Тьма домовъ въ родѣ нашей тавернѣ, Boarding-houses, въ которыхъ чрезвычайно дешево жить. Сверхь того, газеты наполнены объявленіями о семѣйствахъ предлагающихъ взять къ себѣ на содѣржаніе одного или двухъ господъ, gentelmen. По деревнямъ, въ прекраснѣйшихъ мѣстоположеніяхъ, въ самыхъ красивыхъ домикахъ, увидешъ бумашки на окнѣ съ надписью : Lodgings, тагже съ содѣржаніемъ. Такимъ образомъ я нашелъ свою дачьку. Пріѣхалъ погулять въ городокъ названіемъ Ворзингъ, спросилъ gig поѣздитъ по окрестностямъ ; мальчикъ подвѣзъ мнѣ таратайку, сошелъ и подалъ бичь, я хлестнулъ по лошади и поѣхалъ въ горы. Въ концѣ каштановой алѣи увидалъ этотъ домикъ, и — взялъ его на недѣлю. — Однимъ словомъ все что я предвиделъ справѣдливо.

Сдѣлай дружбу поклонись Натальѣ Дмитріевнѣ — да про себя постарайся мнѣ изьяснить [какъ вы представляете себѣ ваше существованіе въ Хрипуновѣ — и какого рода наслажденіями вы тамъ пользуетесь ?] — Адресъ лучше писать: a Londres, Messieurs Baring frères et С. — это ихъ комерческая ихъ фирма — а потомъ pour M. le capit. Tschaad.

Madame, Madame Raimond, Rue du Dauphin № 6. Hotel de Sully.

На другомъ Pour Monsieur le capitaine de Chadaieff. Изъ почтамта можно вытребовать непринятыя письма. Естьли вы писали въ Англію, судно почтовое могло погибнуть ; впротчемъ помниться мнѣ что я въ одномъ изъ своихъ писемъ, не вѣлелъ вамъ туды писать, а въ Парижъ. Отвѣтъ на письмо мое изъ Парижа, 1-ое Генваря написанное ожидаю въ перьвыхъ числам» марта н. шт., [самое позднее.]

О Парижѣ я тебѣ ничего не говорю, ты самъ не вѣлелъ ; скажу тебѣ только что здѣсь есть два старыхъ нашихъ знакомцевъ, Дюпаръ и Mad. Теодоръ ; оба они на лучшихъ здѣшнихъ театрахъ и очень любимы публикою особѣнно M. Теодоръ. — Вчера виделъ я въ перъвый разъ человѣка тагже намъ ненезнакомаго, Максима Ивановича Дамаса, въ видѣ министра, въ палатѣ депутатовъ ; онъ взлѣзъ на кафедру и страхъ какъ заврался ; мнѣ хотелось ему закричать, ужо тебя Криднеръ !—

Роттнильдъ перьвый въ свѣтѣ, что полагаю сказывалъ тебѣ несколько разъ К. Шаликовъ. — Мой адресъ все тотъ же: Mad. Raimond, Rue du Dauphin № 6 pour remettre a M. Chadaieff. Когда отъ сюды поѣду пришлю другой; изъ Женевы же или изъ Лозаны не тронусь безъ вашего мои милые позволенія. [Если вы будете жестоки ко мнѣ, то мнѣ придется объѣхать Италію галопомъ, что конечно можетъ разрушить мое здоровье.]

Когда вы будете писать мнѣ, мой другъ, не забудьте, пожалуйста, отвѣтить на всѣ вопросы, которые я вамъ поставилъ, а главное — сообщите о вашемъ здоровьѣ. Вотъ уже скоро годъ, какъ вы въ Хрипуновѣ ; чѣмъ вы были заняты ? Еще вопросъ : думаете ли вы, что намъ можно будетъ когда-нибудь соединиться съ тетушкой, и желаете ли вы этого? Vale et me ama, что значитъ : всегда любите меня. Другой разъ напишу обстоятельнѣе.]

Я полагаю что ты въ Алексѣевскомъ. Тетушкѣ скажи что до Швейцаріи писать ей не буду. — Письма ваши опять адресуйте къ Ротшильду а имя мое пишите по прежнему Tschaadayef потому что перьвые письма къ нему такш были написаны.

Я написалъ къ тебѣ мой другъ чтобъ письма свои адресовал!, ты по прежнему къ Ротшильду; я воображалъ себѣ что присланъ ко мнѣ кредитивъ ; вмѣсто того получилъ векселя на разные дома, слѣд. чрезъ него писать не льзя; къ тому же онъ свинья, связываться съ нимъ не хочу. Есть ли ты ужъ послалъ юъ нему письмо, то щитай что пропало, и напиши другое. Вотъ мой адресъ въ Швейцаріи: a Berne en Suisse. А Monsieur M. le chevalier de Berg (Берхъ) attaché a la mission de Russie, pour être remis à M. le capitaine Chadayef. Тетушкѣ это сообщи.

Неучто ты мнѣ не напишешъ, въ чемъ имянно дѣло состоитъ, и какія cfb тобою случились бѣды? Неучто пока не доѣду до дому ничего не узнаю ни объ твоихъ дѣлахъ ни объ твоемъ здоровьи?

§ 30. Неизмѣримый эфиръ въ пространствѣ нашей міровой системы есть стихія духовъ, въ коей они и живутъ и движутся. Въ особенности туманная оболочка вокругъ нашей земли, проникающая до средоточія ея, является, и главнымъ образомгь ночью, мѣстопребываніемъ падшихъ ангеловъ и человѣческихъ душъ, не обратившихся передъ смертью. Все это пространство Библія называетъ Шеоломъ или Гадесомъ, то есть хранилищемъ мертвыхъ (власти, міроправители тьмы вѣка сего, духи злобы поднебесные. Ефес. YI, 12. Смерть и гробъ *). Апок. XX, 14).

*) Чаадаевъ переводить невѣрно или цитируетъ по неточному французскому переводу; въ подлинникѣ: „xcà о 9-ccvaxoç ха\ 6 aôrjç" — „и смерть и адъ ввержена быста въ езеро огненное". Прим. пер.

кую бездну, находящуюся внутри земли. (И смерть и гробъ повержены были въ озеро огненное. Апок, XX, 14).

§ 36. Души истинныхъ христіанъ, шедшихъ здѣсь путемъ священія, съ истинной вѣрой въ Іисуса Христа, въ Его благодать примиренія, (слово Versöhnung навело меня на слѣдующія мысли: ver — söhnen, при — мирить, söhn, segen, мир, имр, segen) и умершихъ съ полнымъ отреченіемъ отъ всего земного, пріемлются тотчасъ по пробужденіи отъ смертной дремы ангелами и безъ задержки вводятся ими въ чистыя области свѣта, гдѣ они вкушаютъ полноту блаженствъ. (Слушающій слово Мое и вѣрующій въ Пославшаго Меня имѣетъ жизнь вѣчную, и на судъ не приходитъ, но перешелъ отъ смерти въ жизнь .... наступаетъ время, и настало уже, когда мертвые услышатъ гласъ Сына Божія и услышавши (и уразумѣвъ серддемъ. Матѳ. XIII, 23, 15) оживутъ. Іоаннъ У, 24).

§ 37. Когда души безбожниковъ покидаютъ тѣло, ихъ окружаютъ злые духи и многообразно мучаютъ ихъ ; чѣмъ безбожнѣе онѣ были, тѣмъ глубже погружаются онѣ въ бездну.] (Безъ чувствъ низверглись со троновъ въ бездну адскіе духн, надъ каждымъ въ паденьи стремился утесъ, надъ каждымъ пропасть разверзлась. Стихи изъ Клопшт. Месс, перев. Сахацкаго въ началтъ его Мейнерсовой Теоріи и Jlumm. изящ. паукъ). [Страданія ихъ ужасны. \

не «блуждать тысячу лѣтъ и носиться вокругъ этихъ береговъ». Верг. Эн. Кн. VI, ст. 329) и если бы кому либо въ послѣдніе часы жизни пришло въ голову нѣчто, что ему еще надо сдѣлать или выполнить, а онъ этого уже не можетъ болѣе, то пусть онъ вручитъ это дѣло тому, кто все можетъ привести къ доброму концу ; да пребудетъ онъ въ этомъ твердомъ упованіи и послѣ смерти : ибо его возвращеніе и появленіе противно установленному Богомъ порядку. Впрочемъ могутъ быть и исклюненія іізъ этого правила : (Когда это необходимо, верховная справедливость Бога пріостанавливаетъ Имъ же установленный порядокъ; Онъ дозволяетъ смерти нарушить данные ей законы къ ужасу земли и въ поученіе царямъ. Вольтеръ, Семирамида). На томъ, кому является духъ, лежишь строжайшая обязанность обращаться съ такимъ существомъ серьезно и любовно и ставить его на надлежащее мтъсто.

§ 44. Около каждаго человѣка есть одинъ или нѣсколько духовъ защитниковъ ; таковыми являются добрые ангелы, быть можетъ также благочестивый отшедшія души людей. О дѣтяхъ заботятся исключительно добрые духи. (Ибо говорю вамъ, что Ангелы ихъ на небесахъ всегда видятъ лицо Отца Моего Небеснаго. Матѳ. XVIII. 10). По мѣрѣ того какъ человѣкъ постепенно (это послѣднее слово напомнило мнѣ естественную последовательность картинъ, данную въ нижеслѣдующихъ стихахъ :]

должны желать узнать никого, кромѣ Іисуса распятаго ; ибо нтьтъ другаго имени подъ небомъ, даннаго человтъкамъ, которымъ надлежало бы намъ спастись. Дгьян. IY. 12).

§ 55. Собственно осужденіе также начинается лишь съ Воокресенія: (нѣкоторые — вѣчное. Даніилъ, XII. 2. время — осужденіе. Іоаннъ, V, 28, 39. Брошены живыми въ озеро огненное, горящее сѣрою. Апок. XIX. 20. мертвые, малые и великіе, столице передъ Богомъ, судимы были по дѣламъ ихъ и

кто не найденъ былъ записаннымъ въ книгѣ жизни, тотъ брошенъ былъ въ озеро огненное. Апок. 12, 15) тогда соединяется зерно воскресенія въ тѣлѣ грѣховномъ съ душою, и такимъ образомъ весь человѣкъ изгнанъ бываетъ ко всѣмъ злымъ духамъ, въ бездну, средоточіе коей — геенна (гдѣ звѣрь и лжепророкъ. Апок. XX. 10), горящая огнемъ и сѣрою и находящаяся въ центрѣ земного шара. Господь милосердный, который есть вѣчная любовь, да охранитъ всѣхъ читателей сей книги отъ этой страшной участи. Аминь!

24 Августа 1824 утромъ son de mess.

стр. 20. Когда мы созернаемъ человѣческую душу, со всѣми ея порывами, съ ея алканіемъ безконечнаго наслажденія истиной, красотой и добромъ, съ ея вѣчнымъ стремленіемъ къ непрестанно возрастающему познанію прошлаго, настоящего, будущаго и всего творенія въ пространствѣ и времени ; когда мы представляемъ себѣ ея желаніе пролетѣть, подобно свѣтовому лучу, сквозь все въ его цѣломъ и вездѣ прослѣдитъ чудеса природы и находимъ ее при этомъ заключенной въ косномъ звѣроподобномъ тѣлѣ, преграждающемъ дорогу всѣмъ этимъ ея желаніямъ и дѣйствительно и воистину держащемъ ее въ заключеніи, (подобно тому, какъ домъ не столь благопріятенъ для наблюденія неба и остальной природц, какъ открытое поле) и не только это : но манящемъ ее ко грѣху безчисленными опасностями, всякаго рода печалями и столь могучими соблазнами и многообразно мучающемъ ее, — то возможно ли не признать, что душа въ этой земной жизни каш бы сослана и заключена въ животное ттъло, что ттъло является ея земной тюрьмой, а жизнь ея земнымъ плпненіемъ ? (гдѣ мы стенаемъ въ надеждѣ на свободу славы дѣтей Божіихъ. Рим. VIII. 21. 22. Смотри также Платона въ Федонѣ).

стр. 40. врата Ада, Матѳ. XVI. ' 18.

стр. 41. злой языкъ, воспаляемый геенною. Іак. III. 6.

стр. 47. Лаодикійскимъ побѣждающимъ дано будетъ даже возсѣсть на престолѣ Отца и Сына, на престолѣ всѣхъ міровъ. (У меня было написано небо рядомъ со словами престолъ Отца и Сына, и было при этомъ ясное представленіе, въ силу котораго мнѣ уже не казалось столь страннымъ, какъ прежде, выраженіе : Я дамъ ему стъеть со Мною на престолгъ Моемъ. Апок. III. 21. Я искалъ тогда это мѣсто, и оно мнѣ сразу открылось. Въ настоящее время я не могу припомнить этого представленія. Мои мысли вновь какъ бы скованы. Я всталъ, не чувствуя никакого стремленія къ Богу, съ трудомъ молился, раздражался на всякую малость, безпокойныя мысли ожесточали меня противъ другихъ людей, наконецъ я впалъ въ изнеможете, связанное съ болѣзненной слабостью рукъ. Ничтожная помѣха заставила меня горько расплакаться. Столь же незначительное обстоятельство успокоило меня. Я все еще чувствую боль и внутреннюю тревогу, связанную съ разстройствомъ мысли).

стр. 47. Отнынѣ блаженны мертвые, умирающіе въ Господѣ. Апок. XIV. 13. (Это мѣсто напомнило мнѣ нѣкоторое впечатлѣніе, произведенное на меня тѣми же словами, когда они были приведены выше на страницѣ 30, въ началѣ. Я не могу теперь припомнить, каково было это впечатлѣніе).

стр. 49. Итакъ Христоеъ единожды закланъ. (Безплодно стараясь понять во всей полнотѣ смыслъ отмѣтки на поляхъ § Ар. и d. 6., я бросилъ взглядъ на предыдущую страницу и испыталъ впечатлѣніе, заставившее меня въ особенности замѣтить слова : съ этого времени великихъ напастей, возвѣщаемыхъ ad. сор. 31 Генв. 1825. JJ ad. 8 h.? ben. d. build. in troublesome times? здѣсь, съ наступившихъ дней, блаженны умирающіе въ Господѣ, ибо они изъемлются до невзгодъ, они достигаютъ мира, и дѣла ихъ идутъ вслѣдъ за ними). Во второй разъ Онъ явится для наказанія и награжденія, то есть для суда. (Се, гряду скоро, и возмездіе Мое со Мною, чтобы воздать каждому по дѣламъ его. Апок. XXII. 12).

стр. 54. Что же касается легкомыслія, откладывающаго обращеніе даже до вѣчности, то прошу принять въ соображеніе хотя бы то, могутъ ли столь ужасныя и повергающія въ трепетъ явленія, въ мрачные часы полночи, въ наводящихъ страхъ образахъ, со всѣми доказательствами тяжкихъ страданій и жалобами на ихъ печальное состояніе, на ихъ пребываніе въ гробахъ, подъ глухими подземными сводами, на ихъ общество и муки, причиняемыя имъ злыми духами, побудить даже легкомысленнѣйшаго отложить свое раскаяніе и обращеніе до той поры, пока и онъ попадетъ въ это ужасное положеніе? (Одна мысль о состояніи души, сохраняющей за предѣлами гроба привязанность къ мірскимъ предметамъ, покинутымъ ею, (3/* перваго вернув, изъ М.) показалась мнѣ столь страшной въ исторіи, приведенной въ § 182 Теор. Духовтъд., что я вновь началъ серьезно слѣдить за своимъ собственнымъ состояніемъ и истреблять въ себѣ первькі зачатки всякаго чувства, противнаго единственному стремленію, которое душа должна въ себѣ непрестанно хранить, — стремленію къ Царству Божію и правдѵь его. Матѳ. YL 33). (копія начат. 31 Генв. 1825 послѣ 9 Vi ч.).

стр. 58. Смыслъ этихъ словъ (Апок. XXII, 11) таковъ : Богъ, чрезъ откровеніе въ Словѣ Своемъ, сдѣлалъ нынѣ все, что можетъ сдѣлать любвеобильный отеігь ; отнынѣ, кто хочетъ быть злымъ и нечистымъ, да будетъ имъ, а кто хочетъ быть добрымъ и благочестивымъ, да будетъ таковымъ, каждому предоставлена свобода.

...хула на Духа Святого... не простится ни въ семъ вѣкѣ, ни въ будущемъ. Матѳ. XII. 32. (слова: на землтъ. Маркъ II. 10, согласно замѣчанію автора, что Іисусъ Христосъ высказывается всегда определенно, не говоря ни одного слова более или менее, чемъ необходимо, страница 59., при сравнены со словами у Луки XII. 58. 59., наводятъ на заключеніе, что отпущеніе греховъ можешь быть получено лишь въ настоящей жизни, а что въ будущей жизни придется заплатить до последней полушки.

стр. 60. II, правду сказать ! при той матеріи, обсуждение которой посвящено мое Духовѣдѣніе, не много чести наживешь ; я конечно могъ предвидѣть, что всполошу осиное гнѣздо и получу въ награду злыя насмѣшки и позоръ.

Отвтътъ... Простодушные, слабонервные и пугливые люди находятъ въ моемъ Духовѣдѣніи вѣрныя средства исцѣлиться отъ суевѣрія и столь безполезной боязни привидѣній. Эта боязнь имъ присуща, независимо отъ того, попадалась ли имъ на глаза моя книга, или нѣтъ ; (Помню, что еще до измѣненія моихъ взглядовъ на христианство, во времена, когда я сомнѣвался во всемъ и менѣе всего былъ склоненъ вѣритъ въ привидѣнія, я все же испытывалъ иногда крайній страхъ въ темнотѣ ; не то, чтобы я вѣрилъ въ эти минуты въ возможность такихъ вещей, но я боялся, какъ бы мое воображеніе не представило мнѣ нѣкоего призрака, какъ нѣчто реальное.) если въ рѣчахъ съними отвергать все это, то они думаютъ : намъ то это лучше извѣстно, и молчатъ, следовательно по этому пункту никакое просвѣтительство, никакая софистика, никакая борьба насмѣшками решительно не помогутъ (1 февраля 1825? Sublim ad transcrit)). Но если разсказываешь факты, раздѣляешь истинное отъ ложнаго и затѣмъ выскажешь \имъ въ поученіе, что нѣтъ ничего глупѣе, какъ бояться привидѣній, ибо подобный существа не могутъ повредить никому, hic ven. мел. confirm. d. transcr. Зап. incip. (ad transcrit».), если обращаться съ ними, какъ указано въ моей книгѣ, то пріобрѣтаешь ихъ довѣріе, они начинаютъ вѣрить, слѣдуютъ добрымъ совѣтамъ, а страхъ и суевѣріе пропадаютъ. Вѣра въ существованіе привидѣній не есть суевѣріе, но страхъ передъ ними и проистекаюиіія изъ этого страха послѣдствія. — Странное, но весьма замѣчательное явленіе, что люди немедленно начинаютъ раздражаться и отбиваться руками и ногами отъвсѣхъ доказательству какъ только пойдетъ рѣчь о явленіяхъ духовъ ; признающаго действительность таковыхъ высмѣиваютъ, бранятъ и стыдятъ. Я попрошу каждаго отвѣтить по совѣсти, чтъмъ это вызвано ? — Развѣ это нѣчто не стоющее труда — возжечь свѣтъ въ этомъ темномъ дѣлѣ, дабы отличить истинное отъ ложнаго, и показать затѣмъ, какое поведеніе въ такихъ случаяхъ будетъ разумнымъ и христіанскимъ ? — Гдѣ аподиктическій доводъ и гдѣ математическое доказательство, что явленія духовъ невозможны? — а пока его нѣтъ, господа фило-

Отвготъ . . . Развѣ это можетъ быть названо достойнымъ наказания умствованіемъ ? или развѣ изъ' этого можетъ воспослѣдовать что-либо вредное и ложное ? (Развѣ говорить : покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. Матѳ. III. 2. значить развращать Израиля I Царствъ XVIII. 17). *).

Я только что увидалъ въ своемъ дневникѣ, что въ тотъ же день, 5 Августа, проснувшись, я подумалъ о первой страницѣ этой Апологіи и вспомнилъ одновременно слова осуждали его. — Будутъ предавать васъ въ синагоги. — -Матѳ. X. 17. 18. Лука XXI. 12. — Но и волосъ съ головы вашей не пропадетъ. Лука XXI. 18. — Это інавело меня на размышленія о жизни Штиллинга. Теперь я увидалъ, что приведенный выше греческія слова находятся у Марка X. 33 и составляютъ часть стиха, предшествующего тому, о которомъ я говорилъ выше.

стр. 74. Другіе, еще болѣе опасные, люди принимаютъ благочестивый, человѣколюбивый тонъ, похищая у христіанина все. что только есть святого. (Іуда, цѣлованіемъ ли предаешь Сына Человѣческаго. Лука XXII. 48).

*) По счету славянской Библіи III кн. Царствъ. Прим. пер.

. . . Никто не можетъ ставить выше и чтить выше, чѣмъ это дѣлаю я, этихъ великихъ мужей (реформаторовъ, Коперника, Декарта, Лейбница, Ньютона и другихъ), но это было бы поруганіемъ ихъ, если бы я объявилъ ихъ непогрѣшимыми. (Развѣ для того, чтобы кадить передъ хладнымъ прахомъ, слѣдуетъ измѣнять истинѣ? Guibert Ess. de Tact. Disc. Prelim. «Сами они, если бы вернулись къ жизни, не только не потребовали бы этого, но воздали бы должное свѣту, въ которомъ они предстали бы при пробужденіи». Онъ говорить нѣчто подобное : въ точности его словъ я не помню).

26 Января 1825.. JL^VÄ утра.

рые дгълаютъ вамъ добро, и т. д. Лука VI. 33. Это мѣсто было уже помѣчено 19 Ноябремъ 1823, и это число, напомнивъ мнѣ обстоятельства, при которыхъ я его отмѣтилъ, побудило меня рѣшиться на чтеніе «приключеній по смерти», открывъ мнѣ, хотя еще смутно, что это — мой долгъ. Я забьглъ сказать еще, что, какъ только у меня явилась мысль перечитать «приклю- (hic ? отъ Kms. pag. inexpect. T. des. ? — scripsi et ? prosper et hic ?? xazcc V. ut desiderabam evenit, V. fisya?.rjv благовѣст— ми Г. ранѣе, неж. дум. и prosperius, q. putabam. С. ? и M. не выход, еще, ut ? sine explic ?? et a M. ? a Kms. tj. si Г. plaçât, recipero. -in Kms. нем. multa ad ?— ? incipiens hoc scribere ad Ел. ? et. ?? Г. video in his rebus) ченія послѣ смерти», я тотчасъ же почувствовалъ какъ бы лучъ надежды, что это чтеніе вернетъ мнѣ тѣ чувства радости, котогода по обращеніи моемъ, который достигли своей высшей точки при чтеніи Угроза Ч. VII. приблизительно около того же времени, въ Январѣ 1822. Но когда мое настоящее состояніе смутно выступило въ моемъ сознаніи, надежда смѣнилась чувствомъ горькаго отчаянія и печали, сжавшимъ до слезъ мое сердце. Послѣ того, какъ я началъ чтеніе и дошелъ до страницы 16-ои, мнѣ пришла мысль написать что-нибудь въ этомъ родѣ и послать въ знакъ благодарности тому лицу, которое, путемъ этихъдвухъ произведеній, Ч. VII Угроза и приключ. по смерт., а также другихъ произведеній Штиллинга, который оно дало мнѣ нѣсколько времени спустя прочесть, стало наиболѣе дѣйствительнымъ орудіемъ, которымъ Богу благоугодно было воспользоваться для ± legi a M. litt, an Kms. et locut ad rem.— въ Храмъ Спаса Нерукотвореннаго въ Новгородѣ отъ М. ден. на свѣч. дано 25 к. с— чувст. глуб. давно неощущ. мира и свѣтл. радост. ? — ad verb M. de К. cum vellem die. d. boy bonill. impatientia doc. W. sine prisr. отч. и höllisch, agit.— ad lll/4 M ambul et ? inveni upon. the table q. ad. scrib. ad. ? sive transcrib. Mem. G.

моего спасенія. Эта мысль вызвала во мнѣ трепетную радость, я помолился Богу и открылъ Евангеліе, гдѣ увидалъ Луки VIII. 13. Но немного спустя я увидалъ и стихъ 16, 25 и 27. Этотъ послѣдній напомнилъ мнѣ мѣсто : возвратись въ домъ твой и разскажи, что сотворило тебтъ Богъ (стихъ 39), и въ то же время мнѣ стало яснымъ отношеніе этихъ словъ къ мѣсту Луки VI. 33, которое мнѣ только что открылось. Вскорѣ затѣмъ ясное и мирное чувство подтвердило мнѣ выборъ чтенія, сделанный мною; при чтеніи 45 страницы мнѣ пришла мысль написать

вышеупомянутому лицу, и у меня появилось нѣчто вродѣ предчувствія, вызвавшаго во мнѣ трепетную радость. Я открылъ Евангеліе и увидалъ Луки XYII. 13. И они воскликнули: Іисусъ Наставникъ помилуй насъ ! Я закрылъ книгу съ чувствомъ досады на то, что не открылось ничего подходящаго къ моему случаю. Тогда на меня напалъ одинъ изъ обычныхъ моихъ припадковъ печали и отчаянія, который побудилъ бы меня немедленно бросить чтеніе книги, начатое мною, если бы я не чувствовалъ внутренно остатка силы, противившейся этому. При чтеніи слѣ дующей страницы припадокъ сталъ еще сильнѣе, такъ что я отбросилъ книгу съ величайшей досадой. — Тогда мысль моя обратилась къ Богу съ изумленіемъ, смѣшаннымъ съ горечью и досадой, причемъ я почти постоянно проходилъ черезъ эти альтернативы, словно здѣсь имѣлось въ виду причинить великую муку душѣ імоей, которой легче было бы сжиться съ опредѣленнымъ состояніемъ, каково бы оно ни было. Я поставилъ книгу на мѣсто, какъ бы рѣшивъ ничѣімъ больше не заниматься. Вскорѣ этотъ припадокъ прошелъ, и я вновь приступил!, кзъ чтенію, которое прервалось на весь вчерашній день, и которое я продолжалъ сегодня 26 Января съ болыпимъ удовольствіемъ. При чтеніи 106 страницы я началъ раздумывать, что бы послать тому лицу, о которомъ я говорилъ выше, ибо эта мысль не покидала меня, и наконецъ я остановился на этой Запискіъ по теоріи духовтъдгьнгя, какъ только мнѣ пришла мысль переписать ее и послать по почтѣ. Эта мМсль всецѣло завладѣла моей душою, исполнила меня свѣтлымъ чувствомъ и радостью, повергшей меня въ трепетъ. Но прежде чѣмъ достать тетрадь, я бросился на колѣна, обратился съ молитвой къ Богу и открылъ Евангеліе, гдѣ увидалъ : не бойтесь ; ибо я возвтъщаю вамъ великую радость. Лука II. 10. Я тотчасъ же досталъ тетрадь и приготовилъ все, чтобы приступить немедленно къ переписи. Первыя слова, бросившіяся мнѣ въ глаза въ Запискѣ, были тѣ, которыми заканчивается написанное до записи сегодняшняго дня : Свидтътель мой на небесахъ. (hic transcrit). 26 Гѳнв. 1825 Л p. 21/2 г. recep. a. К.)

нее это возможно скорѣе. Это повергло меня въ замѣшательство, и я нѣсколько минутъ былъ въ нерѣшимости, мои мысли замутились, такъ что я не зналъ какое принять рѣшеніе, и я въ раздумьѣ перелистывалъ тетрадь, гдѣ увидалъ слѣдующія слова: и открываютъ тому, кто стучится. (См. 9 Августа, въ S1/« ч- по полудни). Я тотчасъ же палъ ницъ, помолился иоткрылъ Евангеліе, гдѣ увидалъ слова: по сему будешь, Лук. XVII. 30. Впечатлѣніе, которое я ощутилъ, понудило меня отнести это къ новой мысли, пришедшей мнѣ, которую я и исполню. Ven.? M.? d. aq. vis. amar. sed nolui, um schreib, anzufangen, ad. 12V2 ч.

Пиши ко мнѣ въ Карлсбадъ, — Monsieur Tchadayef, a Carlsbad en Boheme, poste-restante. Есть ли пошлешъ деньги то штиглицу напиши чтобъ прислалъ въ Карлсбадъ.

Я здѣсь пробуду не болѣе трехъ недѣль. Есть ли вздумаешь писать, пиши въ Дрезденіъ, aux soins obligeants de Г Embassade de Russie ; тетушкѣ потрудись сообщить этотъ адрееъ, а Штиглицу когда будешъ посылать деньги скажи только вѣ Дрездзнъ. Не у тетушки ли ты теперь? пора, пора, давно она тебя бѣдная ожидаетъ. Въ Дрезденѣ должно мнѣ пробыть недѣль шесть подъ смотреньемъ доктора, таъіь водиться; онъ мнѣ скажетъ что отъ воды произошло со мною и что впередъ мнѣ дѣлать. На родину поѣду черезъ Вѣну. Естьлиже долго не пришлешь денегъ или пришлешь мало, тащъ что прійдется мнѣ дожидаться другихъ денегъ, то пробуду цъ Дрезденѣ по долѣе а домой поѣду прямо черезъ Варшаву.

*) Іоанн. XVII, 11.

нія, мы христіане; но не христіане ли и абиссинцы? Конечно, возможна и образованность отличная отъ европейской; развѣ Японіл не образована, притомъ, если вѣрить одному изъ пашихт, соотечествешшковъ, даже въ большей степени, чѣмъ Poetin? Но неужто вы думаете, что тотъ порядокъ вещей, о которомъ я только-что говорил^, и который является конечнымъ предназначеніемъ человѣчества, можетъ быть осуществленъ абиссинскимтэ христіанствомъ и японской культурой? Неужто вы думаете, что небо сведутъ на землю эти нелѣпыя уклоненія отть ^ божескихъ и человѣческихіъ истинъ?

обязаны своей свободою и своимъ благосостояніемъ, такъ же какъ и весь рядъ событій, приведшихъ къ этой революціи, начиная съ эпохи Генриха YIII, — не что иное, какъ фазисъ религіознаго развитія. Во всю эту эпоху интересъ собственно-политическій является лишь второстепеннымъ двигателем^ и временами исчезаетъ вовсе или приносится въ жертву идеѣ. И въ ту минуту, когда я пишу эти строки *), все тотъ же религіозный интересъ волнует.ъ эту избранную страну. Да и вообще, какой изъ европейскихъ народовъ не наше ль бы въ своемъ національномъ сознаніи, если бы далъ себѣ трудъ разобраться въ немъ, того особеннаго элемента, который въ формѣ религіозной мысли неизмѣнно являлся животворнымъ началомъ, душою его соціальнаго тѣла, на всемъ протяженіи его бытія?

Дѣйствіе христіанства отнюдь не ограничивается его прямымъ и непосредственнымъ вліяніемъ на духъ человѣка. Огромная задача, которую оно призвано исполнить, можетъ быть осуществлена лишь путемъ безчисленныхъ нравственныхъ, умственныхъ и общественныхъ комбинацій, гдѣ должна найти себѣ полный просторъ безусловная свобода человѣческаго духа. Отсюда ясно, что все совершившееся съ перваго дня нашей эры, или, вѣрнѣе, съ той минуты, когда Спаситель сказалъ своимъ учен|икамъ: Идите по жгру и проповѣдг/йте Евангеліе всей твари, — включая и всѣ нападки на христіанство, — безъ остатка покрывается этой общей идеей его вліянія. Стоить лишь обратить вниманіе на то, какъ власть Христа непреложно осуществляется во всѣхъ сердцахъ, — съ сознаніемъ или безсознательно, по доброй волѣ или принужденно, — чтобы убѣдиться въ исполнены его пророчествъ. Поэтому, несмотря на всю неполноту, несовершенство и порочность, присущія европейскому міру въ его современной формѣ, нельзя отрицать, что царство Божіе до извѣстной степени осуществлено въ немъ, ибо онъ содержитъ въ себѣ начало безконечнаго развитія и обладаетъ Bfb зародышахъ и элементахъ всѣм.ъ, что необходимо для его окончательная водворенія на землѣ.

*) Мат., VI, 33.

Къ Аристотелю мы не станемъ возвращаться. Правда, съ нимъ связанъ одинъ изъ важнѣйшихъ отдѣловъ новой исторіи, но это слишкомъ обширный предметъ, чтобы трактовать его мимоходомъ. Прошу васъ только замѣтить, что Аристотель въ нѣкоторомъ родѣ является порожденіемъ новаго ума. Вполнѣ естественно, что въ юности своей новый разумъ, томидіый огромной потребностью въ знаніи, всѣми силами привязался къ этому механику человѣческаго ума, который съ помощью своихъ рукоятокъ, рычаговъ и блоковъ заставлялъ познаніе двигаться съ поразительной быстротой. Вполнѣ понятно также, что онъ пришелся такъ по вкусу арабамъ, которые первые откопали его. У этого внезапно возникшаго народа не было ничего своего, на что онъ могъ бы опереться; естественно, что готовая мудрость была для него подходящимъ дѣломъ. Какъ бы то ни было, все это уже миновало : арабы, схоластики и ихъ общій учитель — всѣ они выполнили свои различный назначенія. Уму все это придало большую основательность и самонадѣянность, ходъ его развитія сталъ увѣреннѣе ; онъ усвоилъ себѣ пріемы, облегчающіе его движенія и ускоряющіе его работу. Все сдѣлалось къ лучшему, какъ видите, — зло обратилось Bto благо, благодаря скрытымъ силамъ и озареніямъ обновленнаго ума. Теперь намъ надо вернуться назадъ и снова вступить на широкій путь, которымъ сознаніе шло въ тѣ времена, когда оно не располагало еще никакими другими орудіями, кромѣ золотыхъ и лазоревыхъ крыльевъ своей небесной природы.

Философ Ii ческія письма.

когда ci- печалью всѣхъ вещей, не испытываетъ нынѣ ни малѣйшаго чувства горя передъ гибелью нѣлаго міра? Ибо взгляните, мой другъ: развѣ не воистину нѣкій міръ погибаетъ, и развѣ для того, кто не обладаетъ предчувствіемъ новаго міра, имеющего возникнуть на мѣстѣ стараго, здѣсь можетъ быть что-либо, кромѣ надвигающейся ужасной гибели. Неужели и у васъ не найдется чувства, мысли, обращенной къ этому? Я убѣжденъ, что это чувство и эта мысль, невѣдомо для васъ, тлѣютъ гдѣнибудь въ глубинахъ вашей души; только онѣ не проявляются во-внѣ, онѣ погребены по всей вѣроятности; онѣ подъ кучей старыхъ мыслей, привычекъ, условностей, приличій, которыми, что бы вы ни говорили, неизбѣжно пропитанъ каждый поэтъ, хотя бы онъ и принималъ противъ этого всякія мѣры, ибо, другъ мой, начиная съ индуса Валмики, пѣвца Рамаяны, и грека Орфея, до шотландца Байрона, всякій поэтъ принужденъ былъ доселѣ повторять одно и то же, въ какомъ бы мѣстѣ свѣта онъ ни пѣлъ.

JSG

Доставьте мнѣ удовольствіе : соберите кой-какія свѣдѣнія о нѣкоемъ Филаретѣ Шаль, превосходныя статьи котораго попадаются мнѣ въ Revue de Paris. Затѣмъ, что такое аббатъ Лакордеръ? Свѣчина можетъ вамъ навѣрное сообщить кой-что о

[Вотъ, дорогой другъ, рукопись, которую я обѣщалъ прислать вамъ. Это лишь новый ркземпляръ того, что у васъ есть; но онъ можетъ на этотъ разъ, думается мнѣ, безъ стыда появиться передъ публикой цивилизованнаго міра. Поспѣшите, пожалуйста, увѣдомить меня о полученіи. Вы понимаете, что я не вполнѣ увѣренъ въ его благополучномъ прибытіи. Впрочемъ заботу о немъ взялъ на себя Мейндорфъ. Мейндорфъ много разсказывалъ мнѣ о какой-то France littéraire, гдѣ онъ во что бы то ни стало хочетъ напечатать меня. Въ добрый часъ. Но что такое France littéraire? Сиркуры не больно ее хвалятъ. Это, говорить, партійное предпріятіе. Не забудьте сообщить мнѣ, получили ли вы длинное письмо въ отвѣтъ на ваше письмо изъ Вѣны, гдѣ я писалъ вамъ о всякой всячинѣ, главнымъ образомъ о нѣкоторыхъ нашихъ литературныхъ произведеніяхъ. На этотъ разъ я вамъ не сообщу ничего. Итакъ, будьте здоровы. Если правда, что вы все еще въ Парижѣ, въ этомъ центрѣ мрачнаго свѣта, то не забудьте, когда будете писать мнѣ, послать мнѣ нѣсколько лучей этого мрака, ну хотя бы что-нибудь Мишеле, Лерминье, проповѣдь Лакордера и т. д., и т. д. Передайте, пожалуйста, пожатіе руки изъ самыхъ нѣжныхъ вашему брату. Да пріидетъ царство Твое.]

[Благодарю васъ, мой другъ, за ваши крайне интересныя сообщенія. Это — настоящее Обозрѣніе въ формѣ письма. Ваше письмо изъ Лондона въ особенности живо меня заинтересовало. Значить правда, что существуетъ только одна мысль отъ края до края вселенной; значить дѣйствительно есть вселенскій Духъ, парящій надъ міромъ, тотъ Welt-Geist, о которомъ говорилъмнѣ Шеллингъ, и передъ которымъ онъ такъ величественно скло-

Эта великая пьеса, которая разыгрывается народами Европы, и на представленіи которой мы присутствуемъ въ качествѣ холодныхъ и безпристрастныхъ зрителей, напоминаетъ маленькую пьесу Загоскина, которая въ скоромъ времени будетъ поставлена здѣсь, на которую также будетъ взирать безпристрастная и холодная публика, и заглавіе которой Недовольные. Недовольные! Понимаете вы всю тонкую иронію этого заглавія? Чего я, съ своей стороны, не могу понять, это — гдѣ авторъ разыскалъ дѣйствующихъ лицъ своей пьесы. У насъ, слава Богу, только и видишь, что совершенно довольныхъ и счастливыхъ людей. Глуповатое благополучіе, блаженное самодовольство, вотъ наиболѣѳ выдающаяся черта эпохи у насъ ; и что особенно замѣчательно, это то, что какъ разъ въ то время, когда всѣ эти слѣпыя и страстны я націоыальныя оамоутвержденія, враждебный другъ другу, уяаслѣдоваиныя христіанскими народами отъ временъ язычества, сглаживаются, и всѣ цивилизованный націи начинаютъ отрекаться отъ презрительнаго самодовольства въ своихъ взаимныхъ отношеніяхъ, намъ взбрело въ голову стать въ позу безсмысленнаго созерцанія нашихъ воображаемыхъ совершенствъ. Говорить, что О... и я выведены въ новой пьесѣ. Странная мысль сдѣлать недовольнаго изъ О..., изъ этого свѣтскаго человѣка, во всѣхъ отношеніяхъ счастливаго, счастливаго до фанатичности. А я, что я сдѣлалъ, что я сказалъ такого, что могло бы послужить основаніемъ къ обвиненію меня въ оппозиціи? Я только одно непрестанно говорю, только и дѣлаю, что повторяю, что все стремится къ одной цѣли, и что эта цѣль есть Царство Божіе. Ужъ не попала ли невзначай молитва Господня подъ запретъ? Правда, я иногда прибавляю, что земныя власти никогда не мѣшали міру идти впередъ, ибо умъ есть нѣкій флюидъ несжимаемый, какъ и электричество; что намъ нѣтъ дѣла до крутни Запада, ибо сами то мы не Западъ ; что Россія, если только она уразумѣетъ свое призваніе, должна принять на себя иниціативу npoведешя всѣхъ великодушныхъ мыслей, ибо она не имѣетъ привязанностей, страстей, идей и интересовъ Европы. Что же во всемъ этомъ еретическаго, скажите на милость? И почему бы я не имѣлъ права сказать и того, что Россія слишкомъ могуще-

Я только что прочелъ въ Journal des Débats превосходную статью Марка Жирарденъ по поводу новаго изданія св. Іоанна Златоуста. Если вы знакомы съ Жир., то скажите ему, что московски! философъ, изъ вашихъ друзей, просить васъ передать ему благодарность за нее. Нужно, чтобы тамъ знали, что хорошее находитъ оттолосокъ даже и въ сихъ областяхъ, гдѣ средняя температура пятнадцать дней къ ряду стоить на 30° Реомю-

Жир. показываетъ, что весь прогрессъ физическихъ наукъ за послѣднее время клонится къ подтвержденію системы, изложенной въ библейской книгѣ Бытія, и основывается на новомъ тракта^; объ электричествѣ Беккереля. Какъ разъ въ то время, какъ я сѣлъ писать вамъ, я кончалъ чтеніе этого трактата. Любопытно то, что самъ авторъ не подозрѣваетъ, что его книгу можно использовать въ этомъ смыслѣ, онъ даже опровергаетъ тѣ доводы, которые Кювье приводить въ пользу космогоніи Моисея. Я напалъ при чтеніи еще на одно странное обстоятельство. Какъ это случилось, что въ великое дѣло электричества, въ которомъ приняли участіе люди всѣхъ цивилизованныхъ націй, мы не внесли ничего. Кое-какія наблюденія надъ земнымъ магнетизмомъ, сдѣланныя чужестранцами, напримѣръ Купферомъ, и это, пожалуй, все. Однажды попадается имя Симонова, изъ Казани,', и то сь тѣмъ, чтобъ оказать ему, что его наблюденіе ровно ничего не стоить. Приходится признаться, что въ нашей умственной организации есть какой-то глубокій недостатокъ. Мы совершенно лишены, напримѣръ, способности къ логической послѣдовательности, духа метода и постепенности. Спурцгеймъ въ своей френологической классификации человѣческихъ способностей даетъ этой группѣ названіе органа причинности; вотъ этотъ то органъ и остался безъ развитія въ нашемъ бѣдномъ мозгу; стоить только пощупать свой черепъ, чтобъ убѣдиться въ этомъ. Дѣло въ томъ, что идея никогда не властвовала среди насъ; мы никогда не были движимы великими вѣрованіями, могучими убѣжденіями. Что представляютъ собощ въ самомъ дѣлѣ, мелочыыя событія кашей религіозной исторіи по сравненію со вспышками христіанской мысли на Западѣ? И не говорите, что мы молоды, что мы отстали отъ другихъ народовъ, что мы нагонимъ ихъ. Ыѣтъ, мы столь же мало представляемъ собой ХУІ или ХУ вѣкъ Европы, сколь и XIX ея вѣкъ. Возьмите любую эпоху въ псторіи западныхъ народовъ, сравните ее съ тѣмъ, что представляемъ мы въ 1835 году по P. X., и вы увидите, что у насъ другое начало цивилизаціи, чѣмъ у этихъ народовъ; вы увидите, что

У насъ здѣсь Пушкинъ. Онъ очень занятъ своимъ Петромъ Великимъ, Его книга придется какъ разъ кстати, когда будетъ разрушено все дѣло Петра Великаго : она явится надгробнымъ еловомъ ему. Вы знаете, что онъ издаетъ также журналъ подъ названіемъ Современншъ. Современникъ чего? XYI-го столѣтія, да и то нѣтъ? Странная у насъ страсть приравнивать себя къ остальному свѣту. Что у насъ общаго съ Европой? Паровая машина, и только. У Токвшля есть глубокая мысль, которую онъ укралъ у меня, а именно, что точка отправленія народовъ опредѣляетъ ихъ судьбы. У насъ этого не хотятъ понять : а между тѣмъ въ этомъ вся наша исторія. Поэтому, болѣе чѣмъ когда либо: Да пршдетъ Царствіе Твое. Княгиня Мещерская не менѣе меня жаждетъ получить хоть нѣсколько строкъ Лакордера, что не мѣшаетъ ей посылать вамъ дружескій привѣтъ. Будьте здоровы, мой другъ.]

NB. Нельзя ли найти въ Петербургѣ портретъ Беррье. Сегодня утромъ я прочиталъ его рѣчь въ парламентѣ, и сѣдая голова моя склонилась передъ этимъ грознымъ словомъ.]

[Чтобы вернуться къ В.,] никто по моему мнѣнію не въ состояніи лучше его познакомить Европу съ Россіею. Его оборотъ ума именно тотъ самой, который нынче нравится европейской публикѣ!.' Иодумаешъ, что онъ взросъ на улицѣ St. Honoré, а не у Калымажнаго двора. —

стремился къ отрадному удовлетворенію увидать вокругъ себя рядъ цѣломудренныхъ и строгихъ умовъ, рядъ великодушныхъ и глубокихъ душъ, чтобы вмѣстѣ съ ними, призывать милость неба на человѣчество и на родину. Я думалъ, что моя страна, юная, дѣвственная, не испытавшая жестокихъ волненій, оставивших!, повсюду въ другихъ мѣстахъ глубокіе слѣды въ умахъ и понынѣ столь часто отвращающихъ умы отъ добрыхъ и законныхъ путей, чтобъ бросить ихъ на пути дурные и преступные, предназначена первая провозгласить простыя и великія истины, который рано или поздно весь міръ долженъ будетъ принять; что Россіи выпала величественная задача осуществить раньше всѣхъ другихъ странъ всѣ обѣтованія христіанства, ибо xpiir стіанство осталось въ ней незатронутымъ людскими страстями и земными интересами, ибо въ ней оно, подобно своему божественному основателю, лишь молилось и смирялось, а потому мнѣ представлялось вѣроятнымъ, что ему здѣсь дарована будетъ милость послѣднихъ и чудеснѣйшихъ вдохновеній. Химеры, мой другъ, химеры все это! Да совершится будущее, каково бы оно ни было, сложимъ руки и будь что будетъ, или, склонившись передъ святыми иконами, какъ наши благочестивые и доблестные предки, эти герои покорности, станемъ ждать въ молчаніи и мирѣ душевномъ, чтобы оно разразилось надъ нами, какое бы то ни было, доброе или злое.]

[Милосердіе, говорить an. Павелъ, все терпишь, всему впритъ, все переносить: итакъ, будемъ все терпѣть, все переносить, всему вѣрить, — будемъ милосердны. Но прежде всего, катастрофа, только-что столь необычайнымъ образомъ исказившая наше духовное существованіе и кинувшая на вѣтеръ трудъ цѣлой жизни, является въ дѣйствительности лишь результатомъ того зловѣщаго крика, который раздался среди извѣстной части общества при появленіи нашей- статьи, ѣдкой,

1 SB 7 г.

Мы живемъ на востокѣ Европы — это вѣрно, и тѣмъ не Mente мы никогда не принадлежали къ Востоку. У Востока — своя исторія, не имѣющая ничего общаго съ нашей. Ему присуща, какъ мы только что видѣли, плодотворная идея, которая въ свое время обусловила громадное развитіе разума, которая исполнила свое назначеніе съ удивительной силою, но которой уже не суждено снова проявиться на міровой сценѣ. Эта идея поставила духовное начало во главу общества; она подчинила всѣ власти одному ненарушимому высшему закону — закону исторіи; она глубоко разработала систему нравственныхъ іерархій; и хотя она втиснула жизнь въ слишкомъ тѣсныя рамки, однако ош„ освободила ее отъ всякаіго внѣшняго воздѣйствія и отмѣтила печатью удивительной глубины. У насъ не было ничего подобнаго. Духовное начало, неизмѣнно подчиненное свѣтскому, никогда не утвердилось на вершинѣ общества; исторический законъ, традиція, никогда не получалъ у насъ исключительнаго господства; жизнь никогда не устраивалась у насъ неизмѣннымъ образомъ; наконецъ, нравственной іерархіи у насъ никогда не было и слѣда. Мы просто сѣверный народъ, и по идеямъ, какъ и по климату, очень далеки отъ благоуханной долины Кашмира и священныхъ береговъ Ганга. Нѣкоторыя изъ нашихъ областей, правда, граничатъ съ государствами Востока, но наши центры не тамъ, не тамъ наша жизнь, и она никогда тамъ не будетъ. пока какое-нибудь планетное возмущеніе не сдвинетъ съ мѣста земную ось или новый геологически! переворотъ опять не бросить южные организмы въ полярные льды.

Только что получилъ тотъ нумѳръ «Semeur», гдѣ напечатанъ отрывокъ изъ проповѣди нашего митрополита. Журналъ былъ адресованъ прямо владыкѣ, у котораго и находился до сихъ поръ; вотъ почему я такъ долго не отвѣчалъ вамъ. Было бы, разумѣется, лучше, если бы эти нескромныя страницы попали сначала ко мнѣ, и еще лучше, если бы проповѣдь была напечатана цѣликомъ и безъ отраннаго комментарія редакціи. Къ счастію, владыка не обратилъ на него большого вниманія. Я только-что видѣлся съ нимъ ; онъ принялъ меня какъ нельзя любезнѣе. Лестное предисловіе, повидимому, подкупило его. Вы отлично знаете, что во всѣхъ нашихъ тюрьмахъ есть часовни, и что въ мірѣ1 не существуетъ церкви болѣе снисходительной, чѣмъ православная. Она, можетъ быть, даже слишкомъ снисходительна. Религіозный принципъ по самой своей природѣ склоненъ распаляться (s'exalter) въ томъ, что ооставляетъ его сокровенную суть, — такъ сказать, доводить до гиперболы то, что въ немъ есть наиболѣе глубокаго. Наша же церковь по существу — церковь аскетическая, какъ ваша по существу — соціальная : отсюда равнодушіе одной ко всему, что совершается внѣ ея, п живое участіе другой ко всему на свѣтѣ. Это — два полюса христіанской сферы, вращающейся вокругъ оси своей безусловной истины, своей дѣйствительной истины. На практикѣ обѣ церкви часто обмѣниваютоя ролями, но принципы нельзя оцѣнивать по отдѣльнымъ явленіямъ. А насчетъ того, чтобы видѣть въ нашемъ святомъ владыкѣ реформатора, то отъ этого нельзя не расхохотаться. Онъ самъ отъ всего сердца смѣется надъ этимъ. Журналистъ просто-на-просто принялъ риторическую фшуру, примѣненную къ тому же, на мой взглядъ, очень умѣстно, за религіозную революцію. Не могу надивиться на то, что дѣлается съ вашими наиболѣе серьезными мыслителями, какъ только они оказываютъ намъ честь заговорить о насъ. Точно мы живемъ на другой планетѣ, и они могутъ наблюдать насъ лишь при помощи одного изъ тѣхъ телескоповъ, которые даютъ обратное изображеніе. Правда, тутъ есть и наша вина. Ошибки, въ который вы такъ часто впадаете на нашъ счетъ, объясняются отчасти тѣмъ,

что пока мы принимали еще очень мало участія въ общемъ умственномъ движеніи человечества. Но, я надѣюсь, недалекъ тотъ день, когда мы займемъ ожидающее насъ мѣсто въ ряду народовъ — проовѣтителей міра. Вы недавно сами видѣли насъ и, конечно, не рѣшитесь отрицать за нами правь на подобное мѣсто. Если же вы все-таки почему-нибудь еще не знаете въ точности, каковы эти права, ваМъ стоить лишь справиться объ этомъ у молодой школы, красы Россіи, чей вдохновенный жаръ и высокую важность вы сами имѣли случай оцѣнитъ ; и ручаюсь, что она представить вамъ внушительный списокъ этихъ правъ. Какъ видите, я нѣсколько ославянился, какъ сказала бы m-me Сиркуръ. Что дѣлатъ ! Какъ спастись отъ этой заразы, тѣмъ болѣе сильной, что она — совершенно новое патологическое явленіе въ нашихъ краяхъ? Въ ту минуту, напримѣръ, когда я пишу вамъ, у насъ здѣсь читается курсъ исторіи русской литературы, возбуждающій всѣ національныя страсти и поднимающій всю національную пыль. Просто голова кругомъ идетъ. Ученый профессоръ поистине творитъ чудеса. Вы не можете себѣ представить, сколько дивныхъ заключеній онъ извлекаетъ изъ ничтожнаго числа литературныхъ ііамятпиковъ, разсѣянныхъ по необъятнымъ степямъ нашей исторіи, сколько могучихъ силъ онъ откапываетъ въ нашемъ прошломъ. Затѣмъ онъ сопоставляетъ съ этимъ благороднымъ прошлымъ жалкое прошлое католической Европы и стыдить ее съ такой мощью и высокомѣрностью, что вы не повѣрите. Не думайте притомъ, чтобы это новое ученіе встрѣчало среди насъ лишь поверхностное сочувствіе. Нѣтъ, успѣхъ оглушительный. Замѣчательно ! сторонники и противники, всѣ рукоплещуті. ему, — послѣдніе даже громче первыхъ, очевидно прельщенные тѣмъ, что и имъ также представляется торжествомъ ихъ нелѣпыхъ идей. Не сомнѣваюсь, что нашему профессору въ концѣконцовъ удастся доказать съ полной очевидностью превосходство нашей цивилизации надъ вашей, — тезисъ, къ которому сводится вся его программа. Во всякомъ случаѣ1, нѳсомнѣ!нно, что уже многимъ непокорнымъ головамъ пришлось склониться предъ мощью его кристально-ясной, пламенной и картинной рѣчи, вдохновляемой просвѣщеннымъ патріотическимъ чувствомъ, столь родственнымъ патріотизму нашихъ отцовъ, и въ особенности несомненной благосклонностью высшихъ сферъ, которыя неоднократно во всеуслышаніе выражали свой взглядъ на эти любопытные вопросы. Говорить, что онъ собирается напечатать свой

роо вы такъ злобно похитили у насъ, возстановить его въ возможной полнотѣ и засѣстъ въ немъ навсегда. Вотъ работа, которою заняты теперь всѣ наши лучшіе умы, къ которой и я присоединяюсь всей душой, и успѣхъ которой есть предметъ моихъ желаній, особенно потому, что вполнѣ оцѣнить тотъ своеобразный поворотъ, который мы совершаемъ теперь, можно будетъ, по моему убѣжденію, лишь въ день его окончательна™ торжества.— Не знаю, какъ вы взглянете на то, что я разсказалъ вамъ здѣсь, и надѣюсь, что вы не ошибетесь насчетъ моего взгляда на эти вещи; но неоомнѣнно, что если вы, спустя нѣсколько лѣтъ, навѣстите насъ, вы будете имѣть полную возможность налюбоваться плодами нашего попятнаго развитія... Я уже собирался запечатать это письмо, какъ получилъ вашу статью изъ «Semeur». Надѣюсь, что его высокопреосвященство отнесется къ вашей критикѣ по-христіански. Ваши замѣчанія, по моему, нѣсколъко суровы, хотя въ существѣ правильны. Мы еще потолку емъ о нихъ, когда я буду писать вамъ о впечатлѣыіи, которое они произведутъ на нашего достопочтеннаго пастыря. Мнѣ еще не удалось добыть тотъ нумеръ «Bibl. de Genève», о которомъ вы пишете мнѣ ; но надѣюсь на этихъ дняхъ достать его и прочитать вашу статью. — Не откажите напомнить обо мнѣ m-me Сиркуръ и увѣрить ее въ моей преданности. Льщу себя надеждою, что она сохранила не слишкомъ дурное воспоминаніе о нашемъ славянскомъ фанатизмѣ вообще и моемъ въ частности. И я — не большой охотникъ до исключительнаг'о и узкаго націонализма; признаюсь даже, что невысоко цѣню эту географическую добродѣтель, которою такъ кичилась языческая древность и которая чужда Еваягелію. Однако, вотъ соображеніе, которое я позволю себѣ предложить снисходительному вниманію m-me Сиркуръ. Нѣтъ никакого оомнѣнія, что ПариЖъ — въ настоящее время главный очагъ соціальнаго движенія въ мірѣ, что его салоны — привилегированные центры изустной мысли нашего вѣка ; несомнѣнно также, что въ наши дни идеи и умы именно въ Парижѣ ищутъ и получаютъ свои вѣнцы, патенты и ореолъ. Но нельзя же отрицать и того, что и въ другихъ мѣстахъ коегдѣ существуютъ небольшіе очаги, невѣдомые міру центры, и въ этихъ очагахъ, въ этихъ центрахъ — кое-какія бѣдныя идеи, кое-какіе бѣдные умы, которые безъ большой самонадѣянностп могутъ разсчитывать на долю — если не глубокаго интереса, то по крайней мѣрѣ серьезнаго любопытства, въ особенности со

Kfi. H. Д. Шаховской.

[Вчерашній день прошелъ ужасно. Были минуты, когда я не зналъ, куда дѣватъся, когда мысли о самоубійствѣ, помимо воли, приходили мнѣ въ голову. Я дважды посылалъ за Заблоцкимъ, который не пришелъ. Онъ не знаетъ моей натуры; и тѣмъ не менѣе одинъ онъ можетъ быть мнѣ полезенъ въ данное время. Къ счастью у меня были гости весь вечеръ. Проѣзжалъ Салтыковъ, возвращаясь изъ Кузминокъ. Если вы можете завтра выѣхать, то у меня къ вамъ будетъ просьба. Не можете ли вы заѣхать къ Максутовымъ. Гильдебрандтъ только что сообщилъ мнѣ, что деньги, предназначенные къ уплатѣ мнѣ, были случайно употреблены на покрытіе просроченныхъ платежей въ ломбардъ, но что Максутовъ написалъ Дельвигу, чтобы исправить это. Говорятъ, что это легко сдѣлать, но я очень желалъ бы знать, что изъ этого вышло. Не знаю, что со мной будетъ сегодня ; день начинается довольно печальными предзнаменованіями. До свиданія. Вы забыли прислать мнѣ номеръ Revue. Неужели Свербѣевъ не знаетъ, что я боленъ. До свиданія.]

или въ Рождественѣ или у тетушки, но въ данную минуту, какъ видите, не могу объ этомъ и думать и разсчитываю на васъ двухъ, какъ на добрыхъ и велико душныхъ родственницъ, который извлекутъ меня изъ этихъ безднъ, хотя бы для того, чтобы отъ меня отдѣлаться. Пока же вамъ извѣстно, что я только черезъ мѣсяцъ могу взять свои деньги изъ ломбарда, что деньги Левашовыхъ получатся тоже не такъ-то скоро, наконецъ, что я получаю свою треть только въ половинѣ сентября ; а до тѣхъ поръ надо считаться съ моей жизнью больного, немного болѣе дорогой, чѣмъ жизнь здороваго человѣка. Я думаю иногда о томъ, чтобъ лечь въ больницу, но, кажется, это не особенно легко устроить. — Вчера я провелъ остатокъ дня у Раевскаго, слушая его прекрасный органъ, дивно исполнившій Stabat mater Россини. Милый Раевскій очень ухаживалъ за мной; къ несчастью, онъ не можетъ въ данную минуту пріютить меня у себя, такъ какъ Орлова и Пашкова пріѣдутъ въ скорости. — До свиданія, мой добрый другъ. Скажите, когда и какъ я васъ увижу. Надѣюсь, что въ вашей квартирѣ черезъ нѣсколько дней уже не будетъ такъ холодно, какъ вчера. — Мой вчерашній зыѣздъ въ сущности мнѣ не повредилъ, несмотря на холодъ вашихъ комнатъ, но все же мое состояніе еще очень неопредѣленно. Обѣдаті^ отправлюсь къ Раевскимъ. — Само собой разумѣется, что эта записка, которая, какъ вы видите, есть вопль отчаянія, обращена какъ къ вамъ, такъ и къ Лизѣ. Положеніе мое весьма затруднительно, но я упорно надѣюсь на Васъ. PI такъ до свиданія, дорогой другъ, и да поможетъ вамъ Богъ въ этомъ, какъ и во всемъ прочемъ.]

Къ несчастно, исторія не отмѣтила этой величественной борьбы народа съ его государемъ. Но вѣдь ничто не мѣшало странѣ послѣ смерти Петра вернуться къ своимъ старымъ нравамъ и старымъ учрежденіямъ. Кто могъ запретить народному чувству проявиться со всей присущей ему энергіей въ тѣ двацарствованія, которыя слѣдовали за царствованіемъ преобразователя? Конечно, ни Меншикову, правившему Россіей при Екатеринѣ I, ни молодому Петру II, руководимому Долгорукими и поселившемуся въ древней столицѣ Россіи, очагѣ и средоточіи всѣхъ нашихъ народныхъ предразеудковъ, никогда не пришло бы въ голову воспротивиться національной реакщи, если бы народъ вздумалъ предпринять таковую. За ужаснымъ Бироновскимъ эпизодомъ послѣдовало царствованіе Елизаветы, ознаменовавшееся, какъ извѣстно, чисто-національнымъ направленіемъ, мягкостью и славой. Излишне говорить о царствованіи Екатерины II, носившемъ столь национальный характеръ, что, можетъ быть, еще никогда ни одинъ народъ не отождествлялся до такой степени со своимъ правительствомъ, какъ русскій народъ въ эти годы побѣдъ и благоденствія. Итакъ, очевидно, что мы съ охотой приняли реформу Петра Великаго ; слабое сопротивленіе, встрѣченное имъ въ небольшой части русскаго народа, было лишь вспышкою личнаго недовольства противъ него со стороны одной иартіи, а вовсе не серьезнымъ противодѣйствіемъ проводимой имъ идеѣ. Эта податливость чужимъ внушеніямъ, эта готовность подчиняться идеямъ, навязаннымъ извнѣ, все равно^ — чужеземцами или нашими собственными господами, является, слѣдовательно, существенной чертой нашего нрава, врожденной или пріобрѣтенной — это безразлично. Этого не надо ни стыдиться, ни отрицать : надо стараться уяснить себѣ это наше свойство, и не путемъ какой-нибудь этнографической теоріи изъ числа тѣхъ, которыя сейчасъ такъ въ модѣ, а просто путемъ непреду бѣжденнаго и искренняго уразумѣнія нашей исторіи. Мнѣ хочется передать вамъ вполнѣ мою мысль объ этомъ предметѣ. Постараюсь быть кратокъ.

земныхъ. Такъ было въ древнемъ Египтѣ, на всемъ Востокѣ, особенно въ Индіи, и наконецъ, въ Западной Европѣ. У насъ, къ несчастью, дѣло обстояло иначе. При всемъ глубокомъ почте- Hin, съ которымъ наши государи относились къ духовенству и христіанскимъ догматамъ, духовная власть далеко не пользовалась въ нашемъ обществѣ всей полнотою с-воихъ естественныхъ правъ. Чтобы понять это явленіе, необходимо подняться мысленно къ той эпохѣ, когда только складывался строй нашей церкви, т. е. къ Константину Великому. Всякій знаетъ, что принятіе хгистіанства этимъ монархомъ какъ государственной религіи было колоссальным ь политическимъ фактомъ, но, какъ мнѣ кажется, вообще недостаточно ясно представляютъ себѣ вліяніе, которое оно оказало на самую религію. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что печать, наложенная этой революціей на церковь, оказалась бы для нея скорѣе пагубной, чѣмъ благотворной, если бы, по счастью, Константину не вздумалось перенести резиденцію правительства въ Новый Римъ, что избавило старый отъ докучна го присутствія государя. Въ эту эпоху римская имперія представляла собою уже не республиканскую монархію первыхъ цезарей, а восточный деспотизмъ, созданный Діоклетіаномъ и упроченный Константиномъ. Поэтому императоры скоро сосредоточили въ своихъ рукахъ высшую власть духовную, такъ же какъ и свѣтскую. Они смотрѣли на себя какъ на вселенскихъ епископовъ, поставили свой тронъ въ алтарѣ, председательствовали на церковныхъ соборахъ, называли себя апостольскими и, наконецъ, какъ сообщаетъ намъ историкъ Сократъ, присвоили себѣ полновластіе въ релшіозныхъ дѣлахъ и невозбранно распоряжались на самыхъ большихъ соборахъ. По словамъ св. Аѳанасія, Констанцій говорилъ собравшимся вокругь него епископамъ : «то, чего я хочу, должно считаться закономъ церкви», и вы, конечно, знаете, что на Константинопольскомъ соборѣ Ѳеодосій Великій былъ привѣтствованъ титуломъ первосвященника. Таковъ былъ путь, которымъ шла императорская власть въ первомъ вѣкѣ христіанской церкви. А въ это самое время и въ виду этихъ вторженій свѣтской власти въ духовную сферу, западная церковь, благодаря своей отдаленности отъ императорской резиденціи, организуется вполнѣ независимо, ея епископы простираютъ свою власть даже на свѣтскій бытъ, и римскій патріархъ, опираясь на престижъ, какой сообщали ему этотъ высокій санъ, кровь мучениковъ, которою пропитана почва вѣчнаго города,

[NB. Старая апологія?]

[Верните мнѣ пожалуйста, дорогая Натали, бумагу, которую вамъ передала Mlle Щерб. Что вы думаете объ этомъ документ? Это прекрасно, но не можетъ принести никакой пользы въ настоящемъ дѣлѣ, то есть между чужими. Вы ничего не говорите о резулътатѣ вашихъ попытокъ. Повидимому у васъ на это есть основательный причины. Не знаю, передавала ли вамъ Mlle Щерб. остальной нашъ разговоръ. Я поручилъ ей сказать вамъ, чтобы вы дали понять Горчаковымъ, что для нихъ нѣтъ ни малѣйшей надежды на успѣхъ въ послѣдней инстанціи. и что, слѣдовательно, имъ лучше было бы отказаться отъ своих ь притязаній. Буква закона совершенно опредѣленна. Акимф. мнѣ показывалъ текстъ ; смыслъ его ясенъ, какъ день. (Позволяется, обойдя ближ. наслѣдн., отдать одному изъ рода). Притомъ въ ихъ пользу было ісдѣлано больше, чѣмъ слѣдовало ; даже инцидентъ кн. Голицыной былъ устраненъ. Будьте здоровы, дорогая кузина. Я все еще надѣюсь на васъ, чтобы сохранить хоть какую -нибудь надежду .

[Ваши приказанія исполнены, прекрасная кузина. Я напйсалъ Ж. (или Т.) Я сообщаю ему, что г-жа Муравьева очень рада будетъ видѣтъ у себя друга королевы французской и королевы de Г Abbaye au bois. Г-жа M. сама ему напишетъ, чтобы спросить его, увѣренъ ли онъ, что такая высокопоставленная дама захочетъ поселиться въ томъ маленькомъ и скудномъ помѣщеніи, которое она можетъ предложить ей. Вамъ вѣроятно уже извѣстно, что онъ больше не показывается здѣсь. Жаль; мнѣ доставило бы истинное удовольствіе повернуться къ нему спиной. Представьте себѣ, дорогая кузина, что, поручая вамъ въ одномъ изъ своихъ писемъ засвидетельствовать мнѣ его почтеніе, онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, ставить меня въ хвостѣ цѣлаго ряда лицъ, которыхъ онъ знаетъ только со вчерашняго дня. Я отлично понимаю, что его шарлатанство не находитъ болѣе въ моей личности того интереса, который онъ нѣкогда находилъ въ ней, но все-таки слѣдовало бы соблюдать приличія. Передайте ему пожалуйста, что я не нуждаюсь ни въ его почтеніи, ни въ его памяти обо мнѣ. Признаюсь вамъ, что мнѣ пріятнѣе было бы, если бы мнѣ не приходилось писать этому жалкому человѣку; позвольте же мнѣ передъ вами поставить себѣ въ извѣстную заслугу этотъ актъ внутренней покорности.

II р и ложе n і е.

.4 os

A Messieurs Messieurs Baring frères a Londres. Pour remettre a Mr. de Tchadaew.

BIß Франц. и англ. тексты въ Примѣчаніяхъ.

П о il р а в к и и д о и о л н е ц і я.

пользуемся мы совершенною безнаказанностью, времъ что ни попало, на словахъ и на бумагѣ, въ пріятельской бесѣдѣ и предъ публикою. Нельзя сказать, чтобъ мы стали глупѣе прежняго, но нельзя однакожъ сказать, чтобъ мы стали и умнѣе. Само собою разумѣется, что многое узнали о чемъ прежде и слуха не было, но что въ томъ прока, если все это новознаніе, или поражено безплодіемъ, или выражается на какомъ то неслыханномъ нарѣчіи, наводящемъ тоску на читателя. Цензура не учитель, отъ нея ничему не научимся, а вкуса и подавно. Пора бы вамъ къ намъ пріѣхать : вотъ къ чему идетъ рѣчь моя. Обѣщаетесь быть въ сентябрѣ мѣсяцѣ но надолго -ли, that is the question. Если ттріѣдете на насъ только посмотрѣть да полюбоваться, то что въ этомъ будетъ пользы ! Нѣтъ, пріѣзжайте съ нами пожить да насъ поучить. Зажились вы въ чужой глуши; право грѣхъ. Почемъ знать, можетъ статься, Богъ и наградить васъ за доброе дѣло и возвратить здоровье женѣ вашей на землѣ православной. Не повѣрите какъ мы избаловались съ тѣхъ поръ какъ живемъ безъ пѣстуновъ. Безначаліе губить насъ. Ни въ печатномъ, ни въ разговорномъ кругѣ, не осталось налицо никого изъ той кучки людей почетныхъ, которые недавно еще начальствовали въ обществѣ и имъ руководили ; а если кто и уцѣлѣлъ, то дряхлѣетъ гдѣ нибудь въ одиночествѣ ума и сердца. Всѣ нынче толкуютъ у насъ про направленіе : не направленіе намъ надобно, a правленіе. Грамотка безъ учителей не водится. Самодѣльныхъ властей у насъ развелось много, но лицъ съ настоящимъ значеніемъ въ просвѣщенномъ слоѣ общества, пока еще не завелось. Разумеется, когда и было у насъ начальство, то къ которому и вы принадлежали, то не всегда его слушались : такъ всегда водилось ; но все таки присутствіе людей всѣми чтимыхъ, не только за дѣла ума, но и за свойства душевныя, было полезно и научало новичковъ скромности. Слово это изчезло изъ нашего новѣйшаго ручнаго словаря. Пріѣзжайте хоть за тѣмъ, чтобы помочь намъ отыскать его. Странное дѣло ! Никогда не видано было менѣе у насъ смиренія, ісакъ съ той поры, какъ стали у насъ многоглагольствовать про тотъ уставъ христіанскій, который болѣе всѣхъ прочихъ уставовъ христіанскихъ, учитъ смиренію, который весь ничто иное какъ смиреніе. Вотъ примѣръ этому. Одинъ изъ ревностныхъ служителей возвратнаго движенія написалъ въ прошломъ году драму. Хорошали, дурнали, до того дѣла нѣтъ ; драма написана во славу

того быта, котораго будто бы сокрушила своенравная воля великаго человѣка, созданнаго впрочемъ, этимъ - же самымъ бытомъ ; это и довольно по мнѣяію нашихъ пріятелей, то - есть сочувственниковъ автора. Но вотъ ее даютъ на здѣшнемъ театрѣ ; и чтожъ ! въ день представленія является въ вѣдомостяхъ статья самаго автора, который простодушно указываешь на рукодѣільѳ свое какъ на образецъ настоящей русской драмы. Замѣтъте, что никого это не изумило, что никто даже и не обратилъ на это вниманія, такъ оно всѣмъ показалось естествеянымъ. И не мудрено; какъ вы хотите, чтобъ безусловное поклоненіе одной какой - нибудь мысли, не привело насъ къ поклоненію тому разуму, которому одолжена она своимъ бытіемъ, хотя бы этотъ разумъ и былъ нашъ собственный разумъ, или разумъ нашихъ пріятелей. Voilà où nous en sommes. Этотъ авторъ, впрочемъ, умный, милый и благородный человѣкъ ; но надобно же заплатить дань своему времени. Вѣдь и у насъ есть свое время, хотя и не такое безпутное какъ ваше бусурманское время.

Не знаю, показывалъ ли Булгаковъ письмо ваше нашей графинѣ ; кажется онъ ей только выписалъ тѣ: строки, которыя могли польстить ея авторскому самолюбію. Я взялъ было его у Булгакова, съ тѣмъ, чтобъ показать ей все письмо по старой своей привычкѣ любить друзей своихъ, не только для себя, но и для нихъ, но не зналъ ея дома. Должно однакожъ признаться, что акаѳистъ ея старой плясуньѣі, всѣхъ порядочныхъ людей возмутилъ, и здѣсь и въ Петербургѣ. Я назвалъ всю эту дурь, le culte du jarret, и спрашивалъ Ростопчину, какъ это выраженіе перевестъ по русски, но она не съумѣла.

Поправки и д о il о л п е н і я.

Кн. Д. И. Шаховской сообщилъ намъ, что подлинникъ завѣщанія, находившійся у кн. H. Д. Шаховской, сохранился ; текстъ во всемъ совпадаетъ съ напечатаннымъ у насъ, за исключат емъ іслѣд. мѣстъ : строка 3 печ. текста — въ подлинникѣ... въ вскорѣ; параграфъ 2, строка 5-я печ. текста — ... селѣ Говѣиновѣ, тамг, гдтъ ; параграфъ 3, строка 3-я печ. текста — ... мною причиненныхъ ; параграфъ 6, отрока 2-я печ. текста — во всеміъ тѣмъ. — Въ подлинникѣ, противъ параграфа 5-го, поставленъ красный крестъ ; слѣдователъно этотъ текстъ — окончательный, см. п. № 143 : «vous le trouverez (le codicille) de l'autre côté de la feuille, marqué d'une croix rouge...»

Въ 1862 году И. С. Гагаринъ писалъ объ этомъ письмѣ, что получилъ его во время своего послѣдняго пребыванія въ Москвѣ (lors de mon dernier séjour à Moscou), см. т. I нашего изданія, стр. 427. — Оказывается — это было въ 1842 году; именно, въ литографированномъ «Письмѣ о. Гагарина 10. Ѳ. Самарину въ отвѣтъ на письма, напечатаяныя въ журналѣ {Деньу> (датировано 18/30 января 1866 г.) сказано: «Вы хорошо помните обстоятельства моего послтъдняго пребыванья въ Москвго въ 1842 г. у>... Слѣдовательно, письмо № 159 должно быть датировано 1842 годомъ.

П. 160 писано до смерти кн. Д. М. Щербатова («mon oncle»), ум. въ 1839 г.

П. 165 адресовано кн. Н. Д. Шаховской: только у нея была земля въ Нижегор. губ.; Jean — ея сынъ, кн. Иванъ Ѳедоровичъ.

П. 177 по содержанію (un bain) сближается съ п. 97 (также и по бумагѣ), слѣд. относится къ 1845 г.

Пл. 178 и 179, тѣсно связанный по оодержаяію (попадья и пр.), адресованы кн. Н. Д. Шаховской: votre fils въ п. 178 (вторая кузина Ч., княжна Е. Д. Щербатова, не была замужемъ), и писаны, вѣроятно, въ 1848 или 1849 г., на что указываюсь слова : république rouge въ коннѣ п. 179-го.

Ancillon F. 367.

Балланшъ (Ballancho P.-S.) 188, 384,

Беккерель (Becquerel А. С.) 186, 207,

Блумфильдъ (Bloomfield) 267.

Бравура m-me 170, 180, 384, 387.

Vieusseux, книгопр. 354.

Галлъ (Gall F.-J.) 23, 349, 357, 360.

Gebhardt u. Hauck 358.

Генрихъ VIII, англ. 90, 117.

Guibert. 49.

Godeau 50.

Hope Thomas 348.

Грефъ (Gräff, W.) 199, 395.

Григорій YII 320.

Гюго Викторъ 180. Humbert, m-me 354.

Hune 359.

Defauconpret 348.

Долгорукіе (при Петрѣ II) 270.

Екатерина II 270, 309.

Elster Ernst 388.

Женудъ (Genoude А.-Е.) 189, 390.

Жирардэнъ Маркъ (Saint - Marc Gi-

rardin). 186, 388.

Жуй (Jouy U.-J.) 73, 367.

Жуфруа (Jouffroi T.- S.) 187, 389.

Jean Chrisostome, см. Іоаннъ Златоуста.

Clarkson 359.

Клапротъ (Klaproth H.-J.) 73, 367.

Colebrock 200.

Call, кап. корабля 6, 8.

Кольриджъ (Coleridge) 219.

Лакордеръ (Lacordaire) 182, 183, 191 „

Лерминье (Lerminier) 183, 388.

Lise— см. кн. Е. Д. Щербатова.

Lunan, капитанъ 5.

Людовикъ XYIII 363.

Maisonfort, de La, марк. 359, 360.

Мишлэ (Michelet) 183, 388.

Петръ II. 270.

Raimond, m-me. 20, 25, 357.

Рансэ (Rancé), аббатъ. 312, 425.

Rozet - Simonnet 358.

Ройе - Колларъ (Royer - Collard) 167,

Sylvestre, m-lle. 382.

Simon И.

Сиркуры (Circourt). 183, 240, 388,

Спурцгеймъ (Spurzheim I. К.) 187,

Сталь, m-me 142.

Теодоръ, m-me 24.

Токвиль (Tocqueville А.) 191, 390.

Taultier 200.

Ferry de Pigny 367.

Фіэски (Fieschi). 183, 184.

Фуа, ген. (Foy M. S.) 359, 360.

Шаль Фил. (Philarète Chasles) 182,

Штиллингъ - Юнгъ 49, 50, 350, 351. Штраусъ (Strauss, D. F.) 194, 392.

Шуазель (Choiseuil) В. Г. 329, 430.

Экштейнъ (Eckstein F.), бар. 190,

тт. I и II.

т. I. т. II.

1824 августъ — 1825 февраль, — 20. Mem. sur Geistkunde . 39 350 — 83

fi й f- * 3