JI. M. Цынскому

Вотъ впрочемъ настоящій видъ вещи. Письмо написано было не для публики, съ которою я никогда не желалъ имѣть дѣла, и это видно изъ каждой строки онаго; в[лшло оно въ свѣтъ по странному случаю, въ которомъ участіе автора ничтожно; журналистъ очевидно воспользовался неопытностью автора въ дѣлахъ книгопечатанія, желая, какъ онъ самъ сказывалъ, „оживить свой дремлющій журналъ или похоронить его съ честію '; наконецъ, дѣло все принадлежитъ издателю, а не сочинителю, которому конечно не могло прійти въ голову явиться передъ публикою въ дурномъ переводѣ, въ то время какъ онъ давнымъ давво пользовался на другомъ языкѣ, и даже не въ одномъ своемъ отечествѣ, именемъ хорошаго писателя. Итакъ, правительство преслѣдуетъ не поступокъ автора, а его мнѣнія. Тутъ естественно приходптъ на мысль то обстоятельство, что эти мнѣнія, выраженныя авторомъ за шесть лѣтъ тому назадъ, можетъ быть ему вовсе теперь не принадлежатъ и что нынѣшній его образъ мыслей можетъ быть совершенно противорѣчитъ прежнимъ его мнѣніямъ, но объ этомъ, повидимому, правительство не имѣло времени подумать, и даже, въ торопяхъ, не спросило автора, признаетъ ли онъ себя авторомъ статьи или нѣтъ. Правда, что при всемъ томъ на авторѣ лежитъ отвѣтственность за согласіе, легкомысленно имъ данное, то-есть, за одни эти слова: „пооісалуй, печатайте^^\ но спрашивается: могутъ ли один эти слова составить „corpus delicti'^ и если могутъ, то соразмѣрно ли наказаніе съ преступленіемъ? На это, думаю, отвѣчать довольно трудно.

Что касается до моего положенія, то оно теперь состоитъ въ томъ, что я доля^енъ довольствоваться одною прогулкою въ день и видѣть у себя ежедневно господъ медиковъ, ех officio меня навѣщающнхъ. Одинъ изъ нихъ, пьяный частный штабъ-лекарь, долго ругался надо мною самымъ наглымъ образомъ, но теперь прекратилъ свои посѣіценія, вѣроятно по предписанію начальства. Пріятели мои посѣщаготъ меня довольно часто и нѣкоторые изъ нихъ поступаютъ съ рѣдкимъ благородствомъ; но всего утѣшительнѣе для меня дружба моихъ милыхъ хозяевъ. Бумагъ по сихъ поръ не возвращаютъ, и это всего мнѣ чувствительнѣе, потому что

с. л. Пушкину. — И. Д. Яку [II к и ну.

Je vous remercie beaucoup, cher Monsieur Pouchkine, de votre souvenir. Permettez moi de garder la lettre de Joukofsky jusqu'à demain. J'ai envis de la faire voir à Orlof, l'un des admirateurs les plus chauds de notre illustre mort. On vient de me rendre mes papiers et j'y ai retrouvé une lettre d'Alexandre qui a reveillé tous mes régrets. C'est la seule qui me reste des nombreuses lettres qu'il m'avait écrites à différentes époques de sa vie, et je suis heureux de l'avoir retrouvé. A demain donc la lettre de Joukofsky.

Votre tout dévoué Tchadayef.

[Ha оборотѣ:] Monsieur

Monsieur Serge Pouchkine.

Прошу у тебя извиненія, мой другъ, въ томъ, что это первое мое письмо все наполнено моими обычными помыслами (préoccupations), но ты понимаешь, что въ теперешнее время мнѣ труднѣе чѣмъ когда - либо освободиться отъ вліянія идей, составляющихъ весь интересъ моей жизни, единственную опору моего опрокинутаго суш,ествованія. Я далекъ, однакоже, отъ мысли навязывать тебѣ свои мнѣнія; мнѣ извѣстенъ складъ твоего ума, и я очень хорошо знаю, что ни годы, ни размышленіе, ни опытъ жизни, по которой прошло неизмѣримое бѣдствіе и неизмѣримое поученіе, не въ состояніи существенно видоизмѣнить умъ, подобный твоему; но я знаю также, что время, въ которое мы живемъ, слишкомъ проникнуто тѣмъ возрождаюш,имъ токомъ (fluide régénérateur), который произвелъ ул^е столь удивительные результаты во всѣхъ сферахъ человѣческаго знанія, чтобы твой умъ, какъ бы онъ ни былъ географически удаленъ отъ всякихъ очаговъ умственнаго движенія, могъ остаться совершенно чуждымъ его вліянію. Ты, какъ только могъ, слѣдовалъ за ходомъ современныхъ идей: пробѣгаемая тобою орбита, несмотря на всю ея эксцентричность, все-таки опредѣляется закономъ всемірнаго тяготѣнія всѣхъ предметовъ къ одному центру и освѣщается тѣмъ же самымъ солнцемъ, которое сіяетъ на все человѣчество: стало быть, ты не могъ много отстать отъ остального міра. Но какъ бы то ни было, конечно, въ одномъ ты будешь одинаковаго со мною мнѣнія, а именно, что мы не можемъ сдѣлать ничего лучшаго, какъ держаться, сколько то возможно, въ области науки; въ настоящее время, мнѣ ничего больше и не надо. Прощай же, мой другъ.

Ты, по старому обычаю, отличаешь ученіе церковно огъ науки. Я думаю, что ихъ отнюдь различать не должно. Есть конечно наука духа и наука ума, но и та и другая принадлежптъ познанію нашему, и та и другая въ немъ заключается. Различны способъ пріобрѣтенія и внѣшняя форма, сущность вещи одна. Раздѣленіе твое относится къ тому времени, когда еще не было извѣстно, что разумъ нашъ не все самъ изобрѣтаетъ, и что, для того только чгобъ двинуться съ мѣста, ему необходимо надобно имѣть въ себѣ нѣчто пмъ сампмъ не созданное, а именно, орудія движенія, или лучше сказать силу движенія. Благодаря новѣйшей философіи, въ этомъ кажется ни одинъ мыслящій человѣкъ болѣе не сомнѣваегся: жаль, что не всякой это помнить. Вообще, это вѣтхое раздѣленіе, которое противоставляетъ науку религіи, вовсе не философское, и позволь мнѣ тагже сказать, несколько пахнегъ XVIII столѣтіемъ, которое, какъ тебѣ самому извѣстно, весьма любило провозглашать неприступность для ума нашего истинъ вѣры, и такимъ образомъ, подь притворнымъ уваженіемъ къ учепіямъ церкви, скрывало вражду свою къ neïî. Отрывокъ твой паписанъ совершенно въ иномъ духѣ, но потому самому, противорѣчіе между мыслію и языкомь тѣмъ разительнѣе. Впрочемъ , надо и то сказать, съ кѣмъ у нась не случается мыслить современными мыслями, а говорить словами прошлаго времени, и па оборотъ? и это очень естественно: какъ намъ иоспѣть всѣми концами вдругъ нашего огромнаго, несвязпаго бытія за развитіемъ бытія тѣсно-сомкнутаго, давно -устроепнаго, народовъ запада, потомковъ древности? — Невозможно.

Событія догіотоітыя, разсіеазанііыя въ Іиіигѣ Бытія, і:акъ тсбѣ угодно, совершенно принадлежать нсторіи, разумѣется мыслящей, которая однакожъ есть одна настояндая псторія. Безъ нихъ, ніествіе ума человѣческаго нензьяснимо; безъ нпхъ, велнкій подвигъ искупленія не имѣетъ смысла, а собственно такъ называемая философія исторіи, вовсе невозможна. Сверхь того, безъ наденія человѣка нѣтъ ни психологіи, ни даже логики; все тьма и безсмыслица. Какъ понять, па примѣръ, происхожденіе ума человѣческаго, и слѣдовательно его законъ, если не предположить, что человѣкъ вышелъ изъ рукъ творца своего не въ томъ видѣ въ какомъ онъ себя теперь познаетъ? Къ тому л^е должно замѣтпть, что предъ чистымъ разумомъ, нѣтъ повѣствованія достовѣрнѣе намъ разсказаннаго въ первыхъ главахъ священнаго писанія, потому что нѣтъ нп однаго столь проникнутаго той истинной непремѣнной, которая превыше всякой другой истины, а особливо всякой просто-исторической. Конечно это разсказъ, и разсказъ весьма простодушный, но вмѣстѣ съ тѣмъ и высочайшее умозрѣніе, тг потому повѣряется не критикою обыкновенною, а законами разума. Наконецъ, если сказаніе библейское о первыхъ дняхъ міра, есть ничто иное для христіанина, какъ пѣснопѣніе вдохновеннаго свидѣтеля мірозданія, то для изслѣдователя древности оно есть древнѣйшее преданіе рода человѣческаго, глубоко-постигнутое и стройно-разсказанное. Какъ же можетъ оно принадлежать одному духовному ученііо а не исторіи вообш,е? И выбросить его изъ первобытныхъ лѣтописей міра не значитъ ли тоже, что выбросить первое дѣй ствіе изъ какой нибудь драмы, первую пѣснь изъ какой нибудь эпопѣп? Да и какъ можно въ начальномъ ученіи, гдѣ каждый пропускъ невозвратенъ, гдѣ каждое слово пмѣетъ отголосокъ по всей жизни учащагося, не говорить на своемъ мѣстѣ, то есть въ исторіи сотворенія, о первоіі такъ сказать встрѣчи человѣка съ Богомъ, то есть о сотво- ])еніи его умственнаго естества? Какъ можно приступиті> къ псторіи рода человѣческаго, не сказавъ отъ куда взялся родъ человѣческііі? Какъ можно начать науку со второй пли съ Tperefî главы этой науки?

Ты говоришъ еще, что должно въ молчаніи благоговѣть предъ премудростію Божіею. Не могу не сказать тебѣ мой другъ, что и это тагже ничто иное какъ обвѣтшалый оборотъ прошлаго столѣтія. Благоговѣть предъ премудростііо Божіею конечно должно, но зачѣмъ въ молчаніи? Нѣтъ, должно чтить ее не съ безгласнымъ а съ полнымъ разумѣніемъ, то есть съ глубокою мыслію въ душѣ и съ живымъ словомъ на устахъ. Премудрость Божія никогда не имѣла въ виду содѣлывать изъ насъ безсловесныхъ животныхъ и лишать насъ того преимущества, которое отличаетъ насъ отъ прочихъ тварей. Откровеніе не для того излилось въ міръ, чтобы погрузить его въ таинственную мглу, а для того чтобъ озарить его свѣтомъ вѣчнымъ. Оно само есть слово: слово же вызываетъ слово а не безмолвіе. Скажи, гдѣ написано, что властитель міровъ требуетъ себѣ слѣпаго или нѣмаго поклоненія? Нѣтъ, онъ отвергаетъ ту глупую вѣру, которая превращаетъ существо разумное въ безсмысленную тварь; онъ требуетъ вѣры преизсполненной зрѣнія, гласа и жизни. Се же есть оюивотъ вѣчный^ говоритъ апостолъ, да знаютъ meôe единаго Бога. Бели л^е вѣра есть ничто иное какъ познаніе Божества, то самъ посуди, не сущее ли богохуліе именемъ вѣры проповѣдывать безсмысліе?

Ты спрашиваешъ у нашей милой К. А. зачѣмъ я не пишу, а я у тебя спрашиваю зачѣмъ ты не пишешъ? Впрочемъ я готовъ писать, тѣмъ болѣе, что есть о чемъ, а именно о той книгѣ, которую ты мнѣ изволилъ прислать съ этой непристойной припиской, à qui de droit. Qo моему мвѣнію въ ней бѢтъ и того достоинства, которое во всѣхъ прежнихъ сочиненіяхъ автора находилось, достоинства слога. И не мудрено: мысль совершенно ложная, хорошо выражена быть не можетъ. Я всегда былъ того мнѣнія, что точка съ которой этотъ человѣкъ съ начала отправился была ложъ, теперь и подавно въ этомъ увѣренъ. Какъ

можно искать разума въ толаѣ? Гдѣ видано, чтобъ толпа была разумна? Was hat das Volk mit dei' Wjrnimft zu schaffen? сказалъ я когда-то какому-то нѣмцу. Пріѣхалъ бы къ намъ вашъ г. Ламене, и послушалъ бы, что у насъ толпа толкуетъ; посмотрѣлъ бы я какъ бы онъ тутъ приладилъ свой Л' ох populi, vox dei? Къ тому же это вовсе не христіанское исповѣданіе. Каждому извѣстно, что христіанство, во первыхъ, предполагаетъ жительство истины не на земли, а на небеси; во вторыхъ, что когда она является на земли, то возникаетъ не изъ толпы, а изъ среды избранныхъ или призванныхъ. Для меня во все непостижимо, какъ умъ столь высокой, одаренный дарами столь необычайными, могъ дать себѣ это странное направленіе, и притомъ видя, что вжругъ него творится, дыша воздухомъ породившимъ воплощенную революцііо и нелѣпый juste milieu. Ему есть одинъ только примѣръ въ исторіи христіанства, Саванарола; но какая разница! Какъ тотъ глубоко постигалъ свое посланіе, какъ точно отвѣчалъ потребности своего времени? Политическое христіанство отжило свой вѣкъ; оно въ наше время не имѣетъ смысла; оно тогда было нужно, когда созидалось новѣйшее общество, когда вырабатывался новый законъ общественной жизни. И вотъ почему, западное христіанство мнѣ кажется совершенно выполнило цѣль предозначенную христіанству вообще, а особенно на западѣ, гдѣ находились всѣ начала потребныя для сосгавленія новаго гражданскаго міра. Но теперь дѣло совсѣмъ иное. Великій подвигъ совершенъ; общество сооружено; оно получило свой уставъ; орудія безпредѣльнаго совершенствованія вручены человѣчеству; человѣкъ вступилъ въ свое совершеннолѣтіе. Ни эпизоды безначалія, ни эпизоды угнетенія не въ силахъ болѣе остановить человѣческой родъ на пути своемъ. Такимъ образомъ, бразды міроправленія должны были естественно выпасть изъ рукъ римскаго первосвященника; христіанство политическое должно было уступить мѣсто хрисгіанству чисто духовному; и тамъ, гдѣ столь долго царили всѣ власти земныя, во всѣхъ возможныхъ видахъ, остались только символъ единства мысли, великое поученіе и памятники прошлыхъ временъ. Однпмъ словомъ, христіанство нынче не должно иное что быть, какъ та высшая идея времени, которая заключаетъ въ себѣ идеи всѣхъ прошедшихъ

п будущпхъ временъ, и слѣдовательно должно дѣйствовать на гражданственаость только посредственно, властію мысли а не вещества. Болѣе нежели когда должно оно жить въ области духа и отъ туда озарять міръ, и тамъ искать себѣ окончательнаго выраженія. Никогда толпа не была менѣе способна какъ въ наше время на то содѣйствіе, которое отъ нея ожидаетъ и требуетъ Ламене. Нѣтъ въ томъ сомнѣнія, что и нынче много дѣла дѣ лается и говорится на свѣтѣ, но возможно ли отыскать гласъ божій въ этомъ разногласномъ говорѣ мыслящаго и не мыслящаго народа, въ этомъ порывѣ одной толпы къ одному вещественному, другой, къ одному несбыточному? справедливо и то, что вѣчный разумъ повременно выражается вь дѣлахъ человѣческихъ, и что можно отъ части за нимъ слѣдовать въ исторіи народовъ, но не должно же принимать за его выражение возгласъ каждаго зброда людей, который мгновенно поколебавши воздухъ, ни малѣйшаго по себѣ не оставляетъ слѣда. Одному своему пріятелю, вотъ что писалъ я объ этой книгѣ „И n'y а pas ombre de christianisme dans tout cela. Au lieu de demander au ciel les nouvelles inspirations dont l'Eglise pourrait avoir besoin pour se régénérer, c'est aux peuple^ qu'il s'adresse, ce sont les peuples qu'il interroge, c'est aux peuples qu'il demande la vérité, l'hérésiarque! Heureusement pour Uli, ainsi que pour les peuples, c'est que ces derniers ne se doutent pas seulement qu'il existe par le monde un ange déchu, érrant au milieu des ténèbres qu'il fait autour de soi^ et leur criant du sein de cette nuit sombre, peuples, levezvous, levez- vous au nom du père, du fils et du Saint-Esprit! Oui, son cri sinistre a épouvanté tous les chrétiens sérieux et reculé auloin l'avènement des déductions définitives du christianisme; en lui l'esprit du mal a tenté encore une fois de mettre en lambeaux la sainte unité, le don le plus précieux que la religion ait faite aux hommes; enfin, il a lui-même démoli ce qu'il avait naguère lui-même édifié. Donc, laissons cet homme à ses erreurs, à sa conscience, à la miséricorde de Dieu, et que le scandale causé par lui, lui soit léger, s'il est possible!"

Сей часъ прочелъ я Вяземскаго Пожаръ. Je ne le savais, ni si bon français, ni si bon russe. Зачѣмъ онъ прежде не вздумалъ писать по бусурмански? Не во гнѣвъ ему будь сказано, онъ гораздо лучше пишетъ по француски нежели

какъ по руски. Вотъ дѣйствіе хорошихъ образцовъ, которыхъ по пещастііо у насъ еще не имѣется. Для того, чтобъ писать хорошо на нашемъ языкѣ, надо быть необыкновен- Бымъ человѣкомъ, надо быть Пушкину пли Карамзину ^). Я знаю, что Бынче не многіе захотятъ признать Карамзина за необыкновеннаго человѣка; фанатизмъ такъ называемой народности, слово по моему мнѣнію безъ граматическаго значенія у народа, который пользуется всѣмъ избыткомъ своего громаднаго бытія въ томъ видѣ въ которомъ оно составлено необходимостію, этотъ фанатизмъ говорю я, многихъ заставляетъ нынче забывать при какихъ условіяхъ развивается умъ человѣческой, и чего стоитъ у насъ человѣку родившемуся съ великими способностями сотворить себя хорошимъ писателемъ. Effectrix eloquentiae est audientium approbatio, говоритъ Цпцеронъ, п это относится до всякаго художественнаго произведенія. Что касается въ особенности до Карамзина, то скажу тебѣ, что съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе научаюсь чтить его память. Какая была возвышенность въ этой душѣ, какая теплота въ этомъ сердцѣ! Какъ здраво, какъ толково, любилъ онъ свое отечество! Какъ простодушно любовался онъ его огромностію, и какъ хорошо разумѣлъ, что весь смыслъ Россіи заключается въ этой огромности! А между тѣмъ, какъ и всему чужому зналъ цѣну и отдавалъ должную справѣдливость! Гдѣ это нынче найдешъ? А какъ писатель, что за стройной, звучной періодъ, какое вѣрное естетическое чувство! Живописность его пера необычайна: въ исторіи-же Россік это главное дѣло; мысль разрушила бы вашу псторію, кистью одною можно ее создать. Нынче говорятъ, что намъ до слога? пиши какъ хочешъ, только пиши дѣло. Дѣло, дѣло! да гдѣ его взять, и кому его слушать? Я знаю, что не такъ развивался умъ у другихъ народовъ, тамъ мысль подавала руку воображенію и оба шли вмѣстѣ, тамъ долго думали на готовомъ языкѣ, но другіе намъ не примѣръ, у насъ свой путь. —

Pour en revenir à V. никто по моему мнѣнію не въ состояніи лучше его поснакомить Европу съ Россіею. Его оборотъ ума именно тотъ самой, который нынче нравится евро-

пейской публикѣ. Подумаешь, что онъ взросъ на улицѣ St. Honoré, а ne у Калымажнаго двора.—

Oui, mon ami, cultivons notre glorieuse amitié et laissons le monde rouler vers ses destinées indéchiffrables. Tous les deux battus par la tempête, tenons nous par la main et debout au milieu des brisans. Ne plions pas nos fronts dépouillés devant les rafifales qui sifflent autour de nous. Mais surtout, n'espérons plus rien, absolument rien pour nous-mêmes. Rien n'épuise tant, rien ne rend lâche, comme un fol espoir. L'espérance est une vertu sans doute et c'est là une des plus grandes inventions de notre religion sainte, mais elle peut être aussi une niaiserie parfois. Immense niaiserie en eifet, que d'espérer alors que l'on est plongé dans une mare croupissante où chaque mom^ement vous enfonce davantage. Donc, des trois vertus théologales, pratiquons les deux premières, la charité et la foi, et prions Dieu de nous pardonner si nous avons désappris la troisième. Toutefois espérons pour nos frères, pour nos enfants, pour notre auguste patrie, si grande, si puissante, si calme! Quant à nous si la terre nous est mauvaise qui nous empêche d'escalader le ciel? Le ciel n'est-il pas à ceux qui l'emportent de force? 11 est vrai que, sur ce point, vous et moi, nous ne sommes pas du même avis. Vous avez le malheur de croire à la mort; pour vous, le ciel est je ne sais où, quelque part au-délà de la tombe; vous êtes de ceux qui croyent encore que la vie n'est point tout d'une pièce, qu'elle est brisée en deux parts et qu'il y a un abîme entre ces deux parts. Vous oubliez qu'il y a bientôt dix-huit siècles et demi que cet abîme est comblé; enfin yous croyez qu'entre vous et le ciel il y a la pêle du fossoyeur. Triste philosophie qui ne veut pas comprendre que l'éternité n'est rien que la vie du juste, la vie dont le fils de l'homme nous légua le modèle; qu'elle peut, qu'elle doit commencer dès ce monde et qu'elle commencera en effet du jour où nous voudrons tout de bon qu'elle commence; qui s'imagine que le monde qui nous environne, c'est le monde tel qu'il existe réellement et qu'il faut l'accepter et qui ne voit pas que c'est le monde que nous avons fait et qu'il faut l'anéantir, qui croit presque, comme les enfants, que le

ciel, c'est le bleu tendu sur nos têtes et qu'il n'y a pas moyen de monter là-haut! Triste philosophie, triste héritage des siècles où la terre ne fut pas encore sanctifiée par le sacrifice, ni réconciliée avec le ciel! Quand donc, о mon Dieu! verrai je tous mes amis abjurer enfin toutes ces ignorances de l'immonde paganisme? Quand donc sauront -ils tous qu'il n'est qu'une seule manière d'être chrétien, c'est de l'être tout-à-fait? Naguère je rêvais qu'il m'était donné de répandre parmi eux quelques saintes vérités et je leur parlais, et parfois ils m'écoutaient. Mais un jour l'ouragan est survenu, le a soufflé,

alors les poussières du désert se sont soulevées, les oreilles se sont bouchées et ma ѵоік a été étouffée. Que ta volonté soit faite, 0 mon Dieu, tes arrêts sont toujours justes et nos espérances toujours vaines. C'était pourtant un beau rêve et celui d'un bon citoyen. Pourquoi ne le dirai-je pas? J'ai longtemps aspiré, je l'avoue, à la douce satisfaction de Yoir réunis autour de moi quelques esprits chastes et graves, quelques âmes généreuses et profondes, pour invoquer ensemble les bienfaits du ciel pour l'humanité et pour la patrie. Je pensais que mon pays, jeune, vierge de toutes les émotions violentes qui partout ailleurs ont laissé de si profondes traces dans les intelligences et qui les y détournent encore si souvent des bonnes et legitimes voies, pour les lancer dans les voies mauvaises et coupables, était destiné à proclamer le premier les simples et grandes vérités que tôt ou tard l'univers entier devra accepter; qu'à la Russie était dévolue l'imposante tache de réaliser avant tous les autres pays toutes les promesses du christianisme, parce que le christianisme y est resté pur du contact des passions des hommes et des intérêts de la terre, parce qu'il n'y avait fait, comme son divin fondateur que prier et s'humilier et parce qu'il était probable qu'à cause de cela, il y serait favorisé de ses dernières et de ses plus admirables inspirations. Chimères, mon ami, chimères que tout cela! Que l'avenir s'accomplisse, quel qu'il doive être, croisons les bras et laissons le venir, ou bien, inclinés devant les saintes images, comme nos pieux et braves ancêtres, ces héros de la soumission, attendons dans le silence et la paix de l'âme, qu'il s'abatte sur nous, bon ou mauvais, n'importe.